(мы продолжаем обсуждение, потому что полный текст
фрагмента Евгения Кропота был потерян при переездах)
> Уважаемый Александр!
> Постараюсь соорудить как будто ответ на Ваш Desain.
> Как у меня получится. Начну с самого простого, с собственного
> отношения к тонкостям перевода. Нет ничего проще, ибо я в этом
> ничего не понимаю. Однако как у непосвященного в переводческие
> нюансы есть представление, что с философами большими это не так уж
> важно: как бы ни был плох перевод, от них все одно многое переходит
> в другой язык. В этом их отличие от маленьких философов и литературы.
> Далее по существу. "Скрытой полемики с Декартом" у Хайдеггера
> почти нет. Есть открытая. Целые книги посвящены этой полемике - это
> для него вообще главный оппонент. Именно Декарт первым вербализовал
> угол зрения человека Нового времени. То есть именно он есть первый
> современный человек, который смог об этом рассказать. Он первым
> поделил мир на мышление (cogito) и существующее реально, внешне,
> налично, то, что есть как вещь (res), и далее пытался выяснить, как
> должно быть организовано мышление, чтобы мы о вещах получали
> достоверное знание (истину) и не сомневались в достоверности этого
> знания. Его философия была по существу не учением о реальности, как
> философия предыдущая, а учением о методе, о том, как правильно эту
> реальность нужно постигать, чтобы без заблуждений двигаться по
> дороге истины. И вслед за ним такова была по существу вся
> последующая философия вплоть до Гуссерля и неопозитивистов
> теперешних. Из всех которых выламывается Ницше, первым показавший ее
> неизбежное впадение в тотальный нигилизм (то есть полное
> разочарование в способности с несомненностью эту истину установить),
> и попытку выйти из этого нигилизма через организацию жизни,
> существования мыслящего под сенью обретения власти над мыслимым.
> Хайдеггер продолжает дорогу Ницше и его собственный учитель -
> Гуссерль ему помощник в обретении этой дороги, не более. Он обучился
> на семинарах Гуссерля практике строгого философского мышления
> (феноменологического метода), потом отточил это на собственных
> семинарах и был в результате готов к самостоятельному мышлению на
> уровне для современников, пожалуй, недоступном.
> Он первоначально поставил под вопрос Декартову очевидность, что
> человек есть такая же вещь, как и другие, только обладающая сверх
> других характеристик еще и способностью мышления, то есть человек
> есть обычная вещь, только мыслящая. Для того, чтобы рассуждать об
> особенностях бытия мыслящего и не запутаться в отображениях и
> смыслах терминов: субъект, Я, мыслящее, сознание и т.п. - Хайдеггер
> выдумал новое слово (так поступают все философы с претензией на
> открытие, не только ставшие великими, просто от других этих слов не
> остается) - Dasein, которое такое существование, которое помимо
> того, что "есть", еще и способно понимать, как оно "есть". Даже
> более того, оно не может не стремиться к такому пониманию, то есть
> оно есть неизбежно понимающее существование, и в первую очередь
> понимающее свое собственное существование. Далее совершается самое
> блистательное Хайдеггеровское - размышление о топологии и топографии
> места, где Dasein, или по иному "его бытие в мире". И тут
> обнаруживается, что Dasein не выделяется из окружающего, из
> соседнего, хотя и определяет смыслы всего этого окружающего. Это
> ближайшее окружение, его мир не противостоит как объект, как
> наличная, чуждая вещь, которую необходимо подчинить, чтобы она стала
> твоей, служила тебе, но здесь все свое "присутствию", Dasein, все
> просвечено смыслами его заботы о себе и о ближайшем, которое есть
> неотделимо оно само. Наличная вещь появляется онтологически только
> потом, когда вопрос заботы о себе, существования в мире ближайшего
> уже как-то решен, обеспечен, тогда можно изучать, исследовать,
> преобразовывать другое как оно есть, безотносительно к бытию
> присутствия (научно и технически, скажем). Таким образом, ближайшее
> всегда онтологически "присутствиеразмерно" (Бибихин), всегда самое
> "мое", но не в смысле обладания, а включенности в мою озабоченность,
> в смысле того, что всегда имеется в виду, учитывается в любой "моей"
> деятельности, даже только возможной. Это бытие в мире ближайшего
> онтологически всегда прежде, первоначальнее любого другого
> существования моего, эдакое "начало начал", и от него необходимо
> "танцевать", чтобы попытаться понять, зачем именно я здесь в этом
> мире, чтобы мне открылось "собственное бытие самости", открылась
> истина этого бытия. Dasein в рассуждениях Хайдеггера столь же
> центропупно, как и cogito(я мыслю) в рассуждениях Декарта. Он
> постоянно к нему возвращается, чтобы убедиться и убедить других, что
> рассуждает правильно, обоснованно, что новый круг рассуждений не
> завел его в тупик, что увиденное с помощью Dasein сохранилось, не
> погребено под новыми словами и смыслами.
> Однако онтологическая близость мне этого моего бытия в мире не
> значит его фактической доступности, открытости для меня. Я живу в
> повседневном мире вместе с другими, то есть я прихожу в мир уже
> обжитой другими, и эти другие этот мой мир уже истолковали, и
> вступаю в эту истолкованность вместе с речью. Я научаюсь говорить,
> присоединяюсь к говорению, и тем самым мне открывается пространство
> истолкований, где имеются уже все ответы на все мои возможные
> вопросы. Истолкование уже все знает про все, про все для меня
> важное. И это знание мне доступно, как и любому другому, легко
> доступно, нужно быть только любопытным: спросить маму,
> друга-подругу, соседа, послушать радио, посмотреть телек и т.д. - и
> всегда найдешь, услышишь, тебе скажут другие. То есть ближайшим
> образом мое бытие в мире я понимаю и принимаю, как принято другими,
> как оно уже сказано, как надо, как есть "на самом деле для всякого
> человека", и я сам вижу это свое бытие как все люди, и так и живу,
> как все люди. И это совсем неплохо, это хорошо, потому что легко
> (легко совсем не в смысле отсутствия трудностей, беды, страданий),
> потому что все, что мне нужно, как всякому другому, либо уже сделано
> кем-то, уже есть, либо будет сделано, потому что "все люди" знают,
> что это нужно. Эдакое "всехное" существование Хайдеггер называет
> "несобственным бытием" или даже "падением". Подчеркивая, что не имел
> ввиду никакого "грехопадения" или квалификации неправильности жизни,
> а только ее простоту, легкость, доступность.
> Однако, понятно, такое "всехное" бытие в мире, конечно, и
> "плохо", ибо загораживает, "заставляет" собой видение собственного
> бытия, но это обычное, нормальное "плохо", из которого надо искать
> путь к собственному бытию его трансформацией, но никак не
> посредством перехода на позицию Декарта. Почему нет?
> (Отсюдова дальше.)
> И для Хайдеггера и для Декарта такая погруженность в чужую
> истолкованность загораживает от человека путь к обнаружению истины,
> то есть если хочешь достичь истины о мире и о себе в мире, то от нее
> необходимо освобождаться. Декарт радикален, чтобы думать и жить "не
> по лжи", а по истине, человек должен сперва прибегнуть к
> универсальному сомнению, которое отправит "истолкования" всех людей
> на помойку, и с чистого листа разметить мои взаимоотношения с миром
> вещей единственно правильным способом. Этот правильный способ есть
> для Декарта научный метод, позволяющий математически рассчитывать
> поведение вещей. Если поведение вещей подчиняется нашим расчетам, то
> можно утверждать, что мы достигли истины, и истины, достоверность
> которой несомненна. Правильного расчета всегда, в принципе, можно
> достичь, потому что поведение любой вещи всегда причинно
> обусловлено, а расчет и есть знание дорожки от причины к действию.
> Старый вопрос: "Что это такое?" - Декартом переформулирован в
> вопрос: "Как это себя ведет?". Когда ответ найден (=сделан расчет),
> действительность заранее обеспечена, и человеческое существование
> становится надежным, прочным, в окружающем мире, везде, где наука,
> ему открывается истина. То, что открывается именно истина, что
> расчет правильный, подтверждается экспериментом, в котором ученый
> преобразует вещи необходимым образом и создает новые вещи, то есть
> делает машины для науки (телескоп, синхрофазотрон, космический
> корабль+). Но наука также позволяет создавать машины для
> производства вещей, обеспечивающих жизнь людей, то есть технику. Для
> науки самой техника - продукт побочный, простое следствие трудов по
> поиску истины, но для повседневного мира все наоборот, важна именно
> техника как обеспечивающая "поставляющее производство" (Хайдеггер)
> и, вследствие этого, нужна такая наука, которая хорошо производит и
> обслуживает технику. Ну и что, что точки зрения на соотношение науки
> и техники у ученых и не ученых, обычных людей, разные? Ничего, пока
> есть твердая уверенность, что они идут рука об руку в обеспечении
> людям господства над будущим миром, как теоретического: в знании
> (=расчете), что будет с этой и той вещью, так и практического: во
> все ускоряющемся и расширяющемся преобразовании "ненужной" природы в
> нужные для нас вещи; пока они полагались только инструментами людей
> в покорении окружающего мира, в подчинении его своим нуждам. Но в ХХ
> веке с наукой и техникой очевидно стало не так. Они явно обрели
> самостоятельность: науки достигли теорий, которые не могут быть
> переведены на уровень представлений ("понять можно, представить
> нельзя" - Ландау), и потому: "Черт те чем они там занимаются, эти
> ученые!"; а "гонка поставляющего производства", обеспечиваемая
> техникой, стала безудержной, и люди не успевали осознавать, что им
> нужно для их жизни от этой техники, это она сама теперь решала, что
> ей создавать. Ясперс переживал, что техника радикально изменила свое
> место в мире. Сперва она - "только средство+ сама по себе она не
> хороша и не дурна+ Техника - это совокупность действий знающего
> человека (=искушенного в современной науке), направленных на
> господство над природой". А теперь перевернулось: "Человек попал под
> ее власть+ Судьба человека зависит от того,+ как человек,
> подчинившейся технике, станет господствовать над ней". Теперь это
> все говорят, стало прописью. Все знают, что от нее (и от науки,
> разумеется) угроза человечеству, ее надо "гуманизировать",
> "подчинить человеческим ценностям, "поставить на службу человеку",
> то есть снова сделать инструментальной. Хайдеггер и здесь "не в
> такт". Он говорит, что ничего теперь не случилось, случилось
> давным-давно, когда создавалась наука, потребная для этой техники.
> Мы захотели изобилия вещей, и техника нам это обещала, и обещание
> свое сдержала, но это не единственное, для чего она есть. Есть еще
> тайна в ней, и теперь эта тайна стала брезжить, беспокоить нас,
> напугала, мы захотели назад, туда, в мамины коленки. Только это вряд
> ли. Совсем вряд ли, потому что этой чистой инструментальности
> техники никогда и не было.
> А техника продолжает с нами (и нами) играть. "Гонка
> обеспечивающего производства" достигла такой скорости, такого темпа,
> что мы сдались. Вещи плодятся, как тараканы, нужно все время спешить
> их осваивать, приспосабливаться к ним, и никак нельзя притормозить,
> чтобы спросить: "Зачем мне это?" Нет вопроса - нет пространства для
> сравнения, сопоставления вещей. Мы сдались, отказались от выбора,
> вместо этого мы "вспомнили" о доверии к марке, фирме, бренду. Именно
> они стали ориентирами, они, "знаки вещей", никак не соединенные с их
> нужностью и ненужностью, с их "потребительскими качествами", но лишь
> с легендой о вещах, с рассказом. Мир вещей закрылся покрывалом, на
> котором играют знаки, "симулякры" (Бодрийар), и играют по правилам
> текста, языка (может быть даже литературы). Логика вещей,
> открываемая в науке и технике, совсем спряталась, скрылась, нигде
> обычным людям не показывается. Тот самый "всехный" человек, "человек
> людей" подозревает и ищет, чей тут заговор? Кто эта, стоящая за
> техникой, мировая закулиса: инопланетяне, америкосы, которым
> господство надо, и или еще кто неведомый, и от этого еще более
> страшный?
> Хайдеггер указывает на открывшееся теперь, что если идти вслед за
> Декартом, путь к "собственному бытию самости" человеку не
> открывается, но, напротив, "заставляется". Таким образом
> бессмысленно искать ответ на вопрос: "Зачем я пришел на эту землю?"
> Чтобы вопрос был правильно поставлен, его нужно вернуть в тот
> контекст, где поиск ответа имеет смысл, где сам ответ возможен. Это
> контекст присутствия(Dasein), его "бытия в мире". Именно
> онтологический анализ этого бытия и позволит так встать,
> расположиться, что "вдоль", "вскользь" несобственного бытия станет
> видно бытие собственное. От характерных для Декартова рассуждения
> понятий научности, достоверности, точности, истинности как
> обеспечивающего расчета Хайдеггер уходит к понятиям совести, вины,
> заботы и страха смерти. Первые выводят из повседневности, только
> чтоб упереть в тупик обеспечения господства, вторые позволят от
> несобственного бытия людей выйти к распахнутости бытия собственного.
> Если это совсем конспективно, в виде наброска, то именно совесть
> и вина напоминают человеку, что он другое, не вещное существование.
> Следующий и ключевой для него шаг - это из страха смерти понимание
> конечности своего бытия как основной характеристики этого бытия.
> Присутствие узнает свою инаковость, невещественность тем, что
> понимает свою конечность как судьбу, к которой оно всегда по самому
> бытию своему уже готово, созрело ("для смерти человек всегда уже
> взросл". Страх смерти подталкивает и выталкивает человека из
> непрерывного процесса повседневного говорения, обычного для
> человека-людей, в молчание, где приходит спокойная "заступающая
> решимость", то есть решимость из знания конечности, и в свете ее
> "просвет бытия" присутствия становится "просветом собственного
> бытия", человеку становятся видны его собственные возможности
> "вскользь" возможностей его как обычного человека, его обычного для
> "всехного" человека "должно, нельзя, можно". Обнаруживается вне (или
> внутри) общего, правильного для всех проекта, пространство для
> проекта собственного, помимо озадаченной для всех заботы
> пространство для моей собственной заботы, в которой выстраивается и
> мое собственное бытие.
> Вот как-то так обстоит дело с Dasein. Как мне кажется.
Уважаемый Александр!
>
> Постараюсь соорудить как будто ответ на Ваш Dasein.
> Как у меня получится. Начну с самого простого, с собственного отношения к
> тонкостям перевода. Нет ничего проще, ибо я в этом ничего не понимаю. Однако
> как у непосвященного в переводческие нюансы есть представление, что с
> философами большими это не так уж важно: как бы ни был плох перевод, от них
> все одно многое переходит в другой язык. В этом их отличие от маленьких
> философов и литературы.
>
"отличие от литературы"
вот здесь и скажу, что для меня Хайдеггер литература.
Слишком знаю, что мозги работают не по логике и тем более не по
"правилам" ума.
Как привлекает Хайдеггер?
например,
что нас интересует? сущее, и боле ничто. Сущее, и сверх него- ничто...
как обстоит дело с "ничто", (которое так и лезет в речь)
....
при-сутствие, в котором ВИДНО пребывание при - сути
- вещь как весть (словесные аналогии все сами найдут - а Х. приводит и
из других языков - везде одно)
вот эти все штуки, + ритмические приёмы, ИЗМЕНЯЮТ состояние мозга,
чтобы он работал не так, как до и без чтения. Как и стихи, особенно их
сочинение, согласно мнению Бродского.
Декарт когда писал правила ума, его вело эстетическре чувство, он
писал в какой-то степени литературный манифест :)
Если РАЗЛОЖИТЬ слова Декарта, увидим пустоту, как и в любой философии :)
Но они изменяют наше мышление.
Конечно, не пустоту в смысле мета-философии, мета-литературы,
например, психологии, "личной истории".
Поэтому КАК переведён философ, важно. Подозреваю, Бибихин пеевёл
слишком густо и однообразно.
> Далее по существу. "Скрытой полемики с Декартом" у Хайдеггера почти нет.
> Есть открытая. Целые книги посвящены этой полемике - это для него вообще
> главный оппонент. Именно Декарт первым вербализовал угол зрения человека
> Нового времени. То есть именно он есть первый современный человек, который
> смог об этом рассказать. Он первым поделил мир на мышление (cogito) и
> реально существующее, то, что есть, вещь (res), и далее пытался выяснить,
> как должно быть организовано мышление, чтобы мы о вещах получали достоверное
> знание (истину) и не сомневались в достоверности этого знания.
стоппп... заехали далеко.
Он первым поделил мир на мышление (cogito) и
> реально существующее,
почти согласен, если е считать античную логику
> то, что есть, вещь (res), и далее пытался выяснить,
> как должно быть организовано мышление
пожалуй, да! нечто, называемое мышлением, таки сущестует (как-то); и
как теперь его с толком применить?
> Его философия
> была по существу не учением о реальности, как философия предыдущая, а
> учением о методе, о том, как правильно эту реальность нужно постигать, чтобы
> без заблуждений двигаться по дороге истины.
чувствуете, сколько в тексте появилось лирики? :)
> И вслед за ним такова была по
> существу вся последующая философия вплоть до Гуссерля и неопозитивистов
> теперешних. Из всех которых выламывается Ницше
...
!!!!!! по приезде из Москвы продолжу!!! :((((
Евгений, спасибо за обстоятельность, у меня только один нюанс, может,
в строчку, может, нет...
Вы писали 29 августа 2005 г., 11:05:43:
ЕК>Его философия [Декарта] была по существу не
ЕК> учением о реальности, как философия предыдущая, а учением о
ЕК> методе, о том, как правильно эту реальность нужно постигать
................
ЕК> Он [Хайдеггер] первоначально поставил под вопрос Декартову очевидность, что
ЕК> человек есть такая же вещь, как и другие, только обладающая сверх
ЕК> других характеристик еще и способностью мышления, то есть человек
ЕК> есть обычная вещь, только мыслящая.
...........................
ЕК> Декарт радикален, чтобы думать и жить
ЕК> "не по лжи", а по истине, человек должен сперва прибегнуть к
ЕК> универсальному сомнению, которое отправит "истолкования" всех
ЕК> людей на помойку, и с чистого листа разметить мои взаимоотношения с миром
ЕК> вещей единственно правильным способом. Этот правильный способ есть
ЕК> для Декарта научный метод
==========================================
Le premier etait de ne recevoir jamais aucune chose pour vraie que je
ne la connusse evidemment etre telle - первое правило метода:
"никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы таковым с
очевидностью" - многие комментаторы "забывают" об этой очевидности,
акцентируясь только на "представляется моему уму столь ясно и
отчетливо". А между тем - с какой это очевидностью может быть нечто
"принято за истину"? Это pour vraie англичане и американцы переводят
то как for true, то как as true - в любом случае true - несет оттенок
именно "достоверности", а vrai - "настоящести". Подлинности, если
угодно. И если я с оче-видностью (уше-слышностью и, извините уж,
жопо-чувственностью) принимаю нечто как подлинное: но вот тут и разлом
уже внутри - (pour= ради того, для, из-за того, что) ради подлинности,
из-за подлинности, для подлинности: при чем тут очевидность? Если это
"с очевидностью того, что это я мыслю" или "с очевидностью того, что
это я существую" - тогда да, рассуждения Хайдеггера абсолютно в тему.
Однако у Декарта звучит так: "...ради подлинности то, что я не знаю
очевидным" (не С очевидностью, а именно очевидным as is). Но тогда
истина очевидна, и декартовские правила - это правила проверки
очевидности (не реальности!), точнее, правила самопроверки, очевидно
ли на самом деле то, что для меня очевидно. Во втором правиле он
говорит о "трудностях", которые надо делить. Декарт постоянно говорит
именно о иррациональных вещах, о том, возможен ли рациональный подход
к иррациональному (истина и ложь - как раз иррациональные предметы).
Вот такой нюанс.
Уважаемый Борис!
Добрый день!
Попытаюсь сформулировать ответ на Ваши рассуждения, результат которых, по-видимому, у Вас таков:
> Однако у Декарта звучит так: "...ради подлинности то, что я не знаю
> очевидным" (не С очевидностью, а именно очевидным as is). Но тогда
> истина очевидна, и декартовские правила - это правила проверки
> очевидности (не реальности!), точнее, правила самопроверки, очевидно
> ли на самом деле то, что для меня очевидно. Во втором правиле он
> говорит о "трудностях", которые надо делить. Декарт постоянно говорит
> именно о иррациональных вещах, о том, возможен ли рациональный подход
> к иррациональному (истина и ложь - как раз иррациональные предметы).
>
> Вот такой нюанс.
Декарт начинает с универсального сомнения, которое имплицитно предполагается первым правилом, то есть считать, что ничего очевидного, достоверного, истинного, реального и т.п. нет. Тогда что есть? Есть факт моего сомнения в очевидности всего, и этот факт совершенно несомненен, очевиден, реален (Декарт, хоть и первый мыслитель Нового времени, но он из Средневековья и для него истинность предполагает существование - истинное есть подлинно реальное). Значит с одной очевидностью (=истиной) мы здесь имеем дело, с тем, что Я мыслю. Акт моего мышления "есть" и есть совершенно неопровержимо. А значит, есть нечто, что мыслит, то есть Я сам. Это Я сам есть некоторая вещь, которая мыслит. Соединение мышления и вещи (тела) Декарта не заботит - это дело Бога их соединять и соединять гармонично. И Декарт полагает, что Богу это вполне удалось, и туда не лезет. Далее первое правило требует поискать в мышлении истины, подобные по своей очевидности вышеупомянутой. Таковыми оказываются почти поголовно истины математические. А дальше логика позволит делать из них выводы, которые поголовно тоже истинны, поскольку делаются из очевидных истин по строгим правилам логики и математики.
Где тут место для иррационального? Я не вижу. И вообще философия XVII века иррациональным не мучалась - эта забота появилась в XIX веке. Декарт разбирался с заблуждениями, ложью, но не иррациональным. Тогда вместо такого слова использовались термины: непостижимый, сверхразумный, таинственный, магический, мистический+ И Декарт всего этого не любил и полагал, что под этими терминами скрываются человеческие заблуждения и леность мысли. Он свои правила писал для того, чтобы наука, следующая им, никакого места не оставляла для всяких непостижимостей. Их в принципе нет, есть на сегодня непостижимое.
Второе правило как раз и гласит, как надо разбираться с непонятным: его надо разбирать на элементарные части, из которых оно на самом деле состоит. Если его правильно разобрать, а потом уяснить правило сборки, то непонятное исчезнет, непостижимое станет познанным. Потому его наука внутренне сроднена с техникой - именно создание машин показывает, что мы правильно проанализировали и правильно поняли принцип синтеза. Поэтому машины должны создаваться даже не из практических нужд, а из потребностей самой науки: в машинах она проверяет правильность своего понимания тех или иных вещей и процессов. И человек, по Декарту, способен "переделать" этот вещный, созданный Богом мир. Все божьи машины переделать по-своему. У человека получится не так, потому что, в отличие от Бога, он ограничен в материалах и инструментах, но главное, чтоб работало. Стрекозу не можем изготовить: таких винтиков и отверточков нет, но вертолет тоже летает, пусть и по-другому. Если строго следовать его четвертому правилу и плести сеть научных знаний везде плотную и ничего не пропускать, то непостижимое будет всегда оттесняться на периферию, где, придет время, и оно будет познано научно, то есть как логически строгое следствие из уже твердо установленных истин.
Где тут место для иррационального? Для Декарта абсолютно несомненно, что свет разума (lumen naturale) способен в принципе осветить любые темные закоулки, где запрятались наши заблуждения, и установить там ясный и отчетливый истинный порядок. Как мне представляется, об иррациональности истины имеет смысл потолковать с Кьеркегором или Бергсоном (не ранее!), никак не с Декартом. Вот, вроде, и все.
С уважением, Евгений
-----Original Message-----
From: Alexandr Kramer
To: lito3@ngs.ru
Date: Wed, 31 Aug 2005 09:16:57 +0700
Subject: Re: Daseinresponse
>
> Евгений, спасибо за обстоятельность, у меня только один нюанс, может,
> в строчку, может, нет...
>
> Вы писали 29 августа 2005 г., 11:05:43:
>
>
> ЕК>Его философия [Декарта] была по существу не
> ЕК> учением о реальности, как философия предыдущая, а учением о
> ЕК> методе, о том, как правильно эту реальность нужно постигать
> ................
> ЕК> Он [Хайдеггер] первоначально поставил под вопрос Декартову очевидность, что
> ЕК> человек есть такая же вещь, как и другие, только обладающая сверх
> ЕК> других характеристик еще и способностью мышления, то есть человек
> ЕК> есть обычная вещь, только мыслящая.
> ...........................
>
> ЕК> Декарт радикален, чтобы думать и жить
> ЕК> "не по лжи", а по истине, человек должен сперва прибегнуть к
> ЕК> универсальному сомнению, которое отправит "истолкования" всех
> ЕК> людей на помойку, и с чистого листа разметить мои взаимоотношения с миром
> ЕК> вещей единственно правильным способом. Этот правильный способ есть
> ЕК> для Декарта научный метод
> ==========================================
> Le premier etait de ne recevoir jamais aucune chose pour vraie que je
> ne la connusse evidemment etre telle - первое правило метода:
> "никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы таковым с
> очевидностью" - многие комментаторы "забывают" об этой очевидности,
> акцентируясь только на "представляется моему уму столь ясно и
> отчетливо". А между тем - с какой это очевидностью может быть нечто
> "принято за истину"? Это pour vraie англичане и американцы переводят
> то как for true, то как as true - в любом случае true - несет оттенок
> именно "достоверности", а vrai - "настоящести". Подлинности, если
> угодно. И если я с оче-видностью (уше-слышностью и, извините уж,
> жопо-чувственностью) принимаю нечто как подлинное: но вот тут и разлом
> уже внутри - (pour= ради того, для, из-за того, что) ради подлинности,
> из-за подлинности, для подлинности: при чем тут очевидность? Если это
> "с очевидностью того, что это я мыслю" или "с очевидностью того, что
> это я существую" - тогда да, рассуждения Хайдеггера абсолютно в тему.
> Однако у Декарта звучит так: "...ради подлинности то, что я не знаю
> очевидным" (не С очевидностью, а именно очевидным as is). Но тогда
> истина очевидна, и декартовские правила - это правила проверки
> очевидности (не реальности!), точнее, правила самопроверки, очевидно
> ли на самом деле то, что для меня очевидно. Во втором правиле он
> говорит о "трудностях", которые надо делить. Декарт постоянно говорит
> именно о иррациональных вещах, о том, возможен ли рациональный подход
> к иррациональному (истина и ложь - как раз иррациональные предметы).
>
> Вот такой нюанс.
>
>
> --
> С уважением,
> Alexandr
Уважаемый Александр!
Постараюсь соорудить как будто ответ на Ваш Dasein.
Как у меня получится. Начну с самого простого, с собственного отношения к
тонкостям перевода. Нет ничего проще, ибо я в этом ничего не понимаю. Однако
как у непосвященного в переводческие нюансы есть представление, что с
философами большими это не так уж важно: как бы ни был плох перевод, от них
все одно многое переходит в другой язык. В этом их отличие от маленьких
философов и литературы.
Далее по существу. "Скрытой полемики с Декартом" у Хайдеггера почти нет.
Есть открытая. Целые книги посвящены этой полемике - это для него вообще
главный оппонент. Именно Декарт первым вербализовал угол зрения человека
Нового времени. То есть именно он есть первый современный человек, который
смог об этом рассказать. Он первым поделил мир на мышление (cogito) и
реально существующее, то, что есть, вещь (res), и далее пытался выяснить,
как должно быть организовано мышление, чтобы мы о вещах получали достоверное
знание (истину) и не сомневались в достоверности этого знания. Его философия
была по существу не учением о реальности, как философия предыдущая, а
учением о методе, о том, как правильно эту реальность нужно постигать, чтобы
без заблуждений двигаться по дороге истины. И вслед за ним такова была по
существу вся последующая философия вплоть до Гуссерля и неопозитивистов
теперешних. Из всех которых выламывается Ницше, первым показавший ее
неизбежное впадение в тотальный нигилизм (то есть полное разочарование в
способности с несомненностью эту истину установить), и попытку выйти из
этого нигилизма через организацию жизни, существования мыслящего под сенью
обретения власти над мыслимым. Хайдеггер продолжает дорогу Ницше и его
собственный учитель - Гуссерль ему помощник в обретении этой дороги, не
более. Он обучился на семинарах Гуссерля практике строгого философского
мышления (феноменологического метода), потом отточил это на собственных
семинарах и был в результате готов к самостоятельному мышлению на уровне для
современников, пожалуй, недоступном.
Он первоначально поставил под вопрос Декартову очевидность, что человек
есть такая же вещь, как и другие, только обладающая сверх других
характеристик еще и способностью мышления, то есть человек есть обычная
вещь, только мыслящая. Для того, чтобы рассуждать об особенностях бытия
мыслящего и не запутаться в отображениях и смыслах терминов: субъект, Я,
мыслящее, сознание и т.п. - Хайдеггер выдумал новое слово (так поступают все
философы с претензией на открытие, не только ставшие великими, просто от
других этих слов не остается) - Dasein, которое такое существование, которое
помимо того, что "есть", еще и способно понимать, как оно "есть". Даже более
того, оно не может не стремиться к такому пониманию, то есть оно есть
неизбежно понимающее существование, и в первую очередь понимающее свое
собственное существование. Далее совершается самое блистательное
Хайдеггеровское - размышление о топологии и топографии места, где Dasein,
или по иному "его бытие в мире". И тут обнаруживается, что Dasein не
выделяется из окружающего, из соседнего, хотя и определяет смыслы всего
этого окружающего. Это ближайшее окружение, его мир не противостоит как
объект, как наличная, чуждая вещь, которую необходимо подчинить, чтобы она
стала твоей, служила тебе, но здесь все свое "присутствию", Dasein, все
просвечено смыслами его заботы о себе и о ближайшем, которое есть неотделимо
оно само. Наличная вещь появляется онтологически только потом, когда вопрос
заботы о себе, существования в мире ближайшего уже как-то решен, обеспечен,
тогда можно изучать, исследовать, преобразовывать другое как оно есть,
безотносительно к бытию присутствия (научно и технически, скажем). Таким
образом, ближайшее всегда онтологически "присутствиеразмерно" (Бибихин),
всегда самое "мое", но не в смысле обладания, а включенности в мою
озабоченность, в смысле того, что всегда имеется в виду, учитывается в любой
"моей" деятельности, даже только возможной. Это бытие в мире ближайшего
онтологически всегда прежде, первоначальнее любого другого существования
моего, эдакое "начало начал", и от него необходимо "танцевать", чтобы
попытаться понять, зачем именно я здесь в этом мире, чтобы мне открылось
"собственное бытие самости", открылась истина этого бытия. Dasein в
рассуждениях Хайдеггера столь же центропупно, как и cogito(я мыслю) в
рассуждениях Декарта. Он постоянно к нему возвращается, чтобы убедиться и
убедить других, что рассуждает правильно, обоснованно, что новый круг
рассуждений не завел его в тупик, что увиденное с помощью Dasein
сохранилось, не погребено под новыми словами и смыслами.
Однако онтологическая близость мне этого моего бытия в мире не значит
его фактической доступности, открытости для меня. Я живу в повседневном мире
вместе с другими, то есть я прихожу в мир уже обжитой другими, и эти другие
этот мой мир уже истолковали, и вступаю в эту истолкованность вместе с
речью. Я научаюсь говорить, присоединяюсь к говорению, и тем самым мне
открывается пространство истолкований, где имеются уже все ответы на все мои
возможные вопросы. Истолкование уже все знает про все, про все для меня
важное. И это знание мне доступно, как и любому другому, легко доступно,
нужно быть только любопытным: спросить маму, друга-подругу, соседа,
послушать радио, посмотреть телек и т.д. - и всегда найдешь, услышишь, тебе
скажут другие. То есть ближайшим образом мое бытие в мире я понимаю и
принимаю, как принято другими, как оно уже сказано, как надо, как есть "на
самом деле для всякого человека", и я сам вижу это свое бытие как все люди,
и так и живу, как все люди. И это совсем неплохо, это хорошо, потому что
легко (легко совсем не в смысле отсутствия трудностей, беды, страданий),
потому что все, что мне нужно, как всякому другому, либо уже сделано кем-то,
уже есть, либо будет сделано, потому что "все люди" знают, что это нужно.
Эдакое "всехное" существование Хайдеггер называет "несобственным бытием" или
даже "падением". Подчеркивая, что не имел ввиду никакого "грехопадения" или
квалификации неправильности жизни, а только ее простоту, легкость,
доступность.
Однако, понятно, такое "всехное" бытие в мире, конечно, и "плохо", ибо
загораживает, "заставляет" собой видение собственного бытия, но это обычное,
нормальное "плохо", из которого надо искать путь к собственному бытию его
трансформацией, но никак не посредством перехода на позицию Декарта. Почему
нет?
Пока не додумал. Впрочем, какие наши годы? Отправляю так. Семинар спит,
все на отдыхе. Думаю, не помешаю.
Все привет!
Евгений Кропот
P.S. Александру. Вы сообщили о моем восхищении творениями ее Юлии
Скрылевой? Восхищение есть, почему не сообщить?
Кого ещё "зацепляет" Хайдеггер?
и если да, то как именно это происходит для Вас в читательском смысле
("почему"?)
Кто-то писал "отвернись от хайдеггерианцев с их заумью, и тебя с
распростёртыми обьятиями примут добропорядочные философы ...."
то есть наблюдаются некие "хадеггерианцы", кто в своём творчестве
перенял видимость чего-то. Наблюдаются, или нет?
Хайдеггер легко подаётся пародированию. Это признак того, что там есть
стиль, и для привлечения читателей применена совершенно определёная
технология.
Кому-то из нас, кто ближе к професс. лит-ре, она пригодится.
Дорогой Борис, откопал этот текст , по-моему, он касется тем
Вашей прозы и публицистики. Рад буду, если Вам понравится.
То, о чем, собственно, мы здесь нудно беседовали:
Мартин Хайдеггер. Проселок
Он от ворот дворцового парка ведет в Энрид. Старые липы
смотрят вослед ему через стены парка, будь то в пасхальные дни,
когда дорога светлой нитью бежит мимо покрывающихся свежей
зеленью нив и пробуждающихся лугов, будь то ближе к Рождеству,
когда в метель она пропадает из виду за первым же холмом. От
распятия, стоящего в поле, она сворачивает к лесу. Близ опушки
она привечает высокий дуб, под которым стоит грубо сколоченная
скамья.
Бывало, на этой скамье лежало сочинение того или иного
великого мыслителя, которого пытался разгадать неловкий юный
ум. Когда загадки теснили друг друга и не было выхода из
тупика, тогда на подмогу приходил идущий полем проселок. Ибо он
безмолвно направляет стопы идущего извилистой тропой чрез всю
ширь небогатого края.
И до сих пор мысль, обращаясь к прежним сочинениям или
предаваясь собственным опытам, случается, вернется на те пути,
которые проселок пролагает через луга и поля. Проселок столь же
близок шагам мыслящего, что и шагам поселянина, ранним утром
идущего на покос.
С годами дуб, стоящий у дороги, все чаще уводит к
воспоминаниям детских игр и первых попыток выбора. Порой в
глубине леса под ударами топора падал дуб, и тогда отец не
мешкая пускался в путь напрямик через чащобу и через залитые
солнцем поляны, чтобы заполучить для своей мастерской
причитающийся ему штер древесины. Тут он не торопясь возился в
перерывах, какие оставляла ему служба при башенных часах и
колоколах, -- и у тех и у других свое особое отношение к
времени, к временному.
Мы же, мальчишки, мастерили из дубовой коры кораблики и,
снабдив гребными банками и рулем, пускали их в ручье Меттенбахе
или в бассейне у школы. Эти дальние плавания еще без труда
приводили к цели, а вскоре оканчивались на своем берегу. Грезы
странствий еще скрывались в том едва ли замечавшемся сиянии,
какое покрывало тогда все окружающее. Глаза и руки матери были
всему границей и пределом. Словно хранила и ограждала все бытие
и пребывание ее безмолвная забота. И путешествиям-забавам еще
ничего не было ведомо о тех странствиях и блужданиях, когда
человек оставляет в недосягаемой дали позади себя любые берега.
Меж тем твердость и запах дуба начинали внятнее твердить о
медлительности и постепенности, с которой растет дерево. Сам же
дуб говорил о том, что единственно на таком росте зиждется все
долговечное и плодотворное, о том, что расти означает --
раскрываться навстречу широте небес, а вместе корениться в
непроглядной темени земли; он говорил о том, что
самородно-подлинное родится лишь тогда, когда человек одинаково
и по-настоящему готов исполнять веления превышних небес, и
хоронится под защитой несущей его на себе земли.
И дуб продолжает по-прежнему говорить это проселку,
который, не ведая сомнений в своем пути, проходит мимо него.
Все, что обитает вокруг проселка, он собирает в свои закрома,
уделяя всякому идущему положенное ему. Те же пахотные поля и
луга по пологим скатам холмов во всякое время года сопровождают
проселок на его пути, приближаясь и удаляясь. Все одно:
погружаются ли в сумерки вечера альпийские вершины высоко над
лесами, поднимается ли в небеса, навстречу летнему утру,
жаворонок там, где проселок пролег грядою холмов, дует ли со
стороны родной деревни матери порывистый восточный ветер, тащит
ли на плечах дровосек, возвращаясь к ночи домой, вязанку
хвороста для домашнего очага, медленно ли бредет,
переваливаясь, подвода, груженная снопами, собирают ли дети
первые колокольчики на меже луга или же туманы целые дни
тяжкими клубами перекатываются под нивами -- всегда, везде, и
отовсюду в воздухе над дорогой слышится зов -- утешение и
увещание, в котором звучит все то же самое.
Простота несложного сберегает внутри себя в ее истине
загадку всего великого и непреходящего. Незваная, простота
вдруг входит в людей и, однако, нуждается в том, чтобы
вызревать и цвести долго. В неприметности постоянно одного и
того же простота таит свое благословение. А широта всего, что
выросло и вызрело в своем пребывании возле дороги, подает мир.
В немотствовании ее речей, как говорит Эккехардт, старинный
мастер в чтении и жизни. Бог впервые становится Богом.
Однако зов проселка, утешающий и увещевающий, слышится
лишь до тех пор, пока живы люди, которые родились и дышали его
воздухом, которые могут слышать его. Эти люди покорны своему
истоку, но они не рабы махинаций. Если человек не подчинился
ладу зова, исходящего от дороги, он напрасно тщится наладить
порядок на земном шаре, планомерно рассчитывая его. Велика
опасность, что в наши дни люди глухи к речам проселка. Шум и
грохот аппаратов полонили их слух, и они едва ли не признают
его гласом божиим. Так человек рассеивается и лишается путей.
Когда человек рассеивается, односложность простоты начинает
казаться ему однообразной. Однообразие утомляет. Недовольным
всюду мерещится отсутствие разнообразия. Простота упорхнула. Ее
сокровенная сила иссякла.
Вероятно, быстро уменьшается число тех, кому еще доступна
простота -- благоприобретенное достояние. Однако те немногие --
они останутся; и так везде. Питаясь кроткой мощью проселочной
дороги, они будут долговечнее, чем гигантские силы атомной
энергии, искусно рассчитанные человеком и обратившиеся в узы,
что сковали его же собственную деятельность.
Настоятельный зов проселка пробуждает в людях вольнолюбие
-- оно чтит просторы и от печали в удобном месте не преминет
перешагнуть к светлой радости, что превышает все. Она же
отвратит их от той неладности, когда работают, лишь бы
работать, потворствуя ненужному и ничтожному.
Светлая радость ведения цветет в воздухе проселка,
меняющемся вместе с временами года, радость ведения, на первый
взгляд нередко кажущаяся мрачноватой. Это светлое ведение
требует особой струнки. Кому она не дана, тому она навеки
чужда. Кому она дана, у тех она от проселка. На пути, каким
бежит проселок, встречаются зимняя буря и день урожая,
соседствуют будоражащее пробуждение весны и невозмутимое
умирание осени и видны друг другу игры детства и умудренная
старость. Однако в едином слитном созвучии, эхо которого
проселок неслышно и немо разносит повсюду, куда только заходит
его тропа, все приобщается к радости.
Радость ведения -- врата, ведущие к вечному. Их створ
укреплен на петлях, некогда выкованных из загадок здешнего
бытия кузнецом-ведуном.
Дойдя до Энрида, проселок поворачивает назад к воротам
дворцового сада. Узенькая лента пути, одолев последний холм,
полого спускается к самой городской стене. Едва белеет полоска
дороги в свете мерцающих звезд. Над дворцом высится башня
церкви Св. Мартина. В ночной тьме медленно, как бы запаздывая,
раздаются одиннадцать ударов. Старинный колокол, от веревок
которого горели когда-то ладони мальчика, вздрагивает под
ударами молота, лик которого, угрюмый и потешный, не забудет
никто.
С последним ударом колокола еще тише тишина. Она достигает
до тех, кто безвременно принесен в жертву в двух мировых
войнах. Простое теперь еще проще прежнего. Извечно то же самое
настораживает и погружает в покой. Утешительный зов проселочной
дороги отчетливо внятен. Говорит ли то душа? Или мир? Или Бог?
И все говорит об отказе, что вводит в одно и то же. Отказ
не отнимает. Отказ одаривает. Одаривает неисчерпаемой силой
простоты. Проникновенный зов поселяет в длинной цепи истока.
1949
Перевод А. Михайлова
Добрый день, Александр!
Постараюсь по порядку, как смогу, говорить.
1. Как понять разницу между "хочется" и "могу"?
Как мне думается, конечно, по поводу этой разницы. "Хочется" не имеет
заранее установленных хоть каких-либо границ. Туда вмещается среди
обыкновенного и фрейдовское бессознательное "хочу", требующее
непременного удовлетворения "здесь и теперь", социально-престижное
"хочу" (красоту, как у Мэрилин Монро, платье, как у принцессы Дианы),
сказочное "хочу" (моста отсюда и до самого Парижа) и т.п. Это присуще
каждому из нас как обычному, "общему" человеку. Это то, что умеряется
посредством "нельзя" и превращается в "можно". У любого общества, если
оно живет, есть рычаги для того, чтобы умерить это "хочется". Если
рычаги разболтались, то и общество заболело, а то ему и вообще
крындец.
С "могу" ситуация иная. Оно непосредственно связано с осознанием своей
"заброшенности" в мир. Папа с мамой и акушеркой выкинули в
определенном месте-времени, и именно конкретность этого места-времени
превращает увиденные мной "в просвете" возможности бытия в "мой
проект", в то, что "я могу здесь и теперь". И общество здесь помешать
обычно не может, и потому, что у него глаза "общего" человека, которые
не видят принципиально нового: оно для такого взора есть
"невозможное". Но, главное, потому, что в составлении "моего проекта"
общество уже принято во внимание, оно уже учтено, положено среди
обстоятельств. Потому и за воплощаемую действительность я отвечаю, а
совсем не общество, которое не доглядело. Пусть даже осознание этой
ответственности приходит потом, когда уже сделано-сделано. Это
пространство и для величайшей гордости человеческой и человеческой же
трагедии.
2. Связано с сопоставлением некоторым Витгенштейна и Хайдеггера.
Попытаюсь пойти путем, хотя бы сначала, здравого смысла. Потому сперва
о сходстве судьбы. Оба родились в один год и в германском мире. Время
становления как философов - кризис в философии и науке и становление
на месте классической, старой доброй философии - философии новой,
современной или даже постсовременной (какое слово, с ума сойти!). И в
этом процессе оба сыграли ключевую роль, сотворив философские шедевры,
которые определили облик мышления современного образованного человека,
даже если он и не знает об их существовании. Оба были любимыми
учениками философов, олицетворявших прорыв в новую философию и
открывших новые философские пути: Рассела и Гуссерля, и оба на всю
жизнь остались наособицу, сами себе школа и направление. Оба при жизни
еще чаще других философов назывались "гениями", и, пожалуй, больше
всех других заслуживали этого. На первый взгляд о сходстве все.
Хайдеггер когда-то определил жизнь Аристотеля в три слова: "Родился,
работал, умер". К себе самому он вполне мог применить эту формулу.
Будучи из простого народа, как зачал учиться на философа, так и
проработал потом всю жизнь философом, чередуя университетскую
аудиторию и стол свой письменный в деревенской тишине в предгорьях
Шварцвальда. Благонамеренный отец семейства. Он только один раз и
выпендрючился, когда стал ректором своего университета по приходу
нацистов к власти. Потом пришлось выслушивать за это до самой смерти.
На обвинения после войны однажды ответил письмом публичным, как
полагал, исчерпывающе, и больше не реагировал. В общем, писать в
биографии нечего.
Жизнь Витгенштейна, напротив, переполнена эффектными поступками. Чего
он только ни попробовал: сын богача, главный наследник, сам богач и
меценат, потом добровольно бедняк, учитель, садовник, экстравагантный
профессор, то ли гей, то ли девственник, и даже в СССР собрался
переехать, чтобы изучать языки народов Севера. И не просто собирался,
а и язык наш выучил. Он жил, будто для биографов.
Так что по жизни они друг друга и не заметили бы, уж очень разные. Но
они философы, постольку главное, как они думали. Но и тут вроде совсем
в разные стороны смотрели, так что могли вовсе друг друга не замечать.
(Меня догнало Ваше письмо про Dasein, но я не буду про него, ибо так
подробно не умею, поскольку не историк философии, и мне еще думать
надо, чтобы понять. Я уж про, что собирался, напишу.) Витгенштейн
вышел думать над главной идеей начала ХХ века: о способах достижения
достоверного научного знания. Рассел (за ним Брауэр, Гильберт) сам
пытался создать в науке остров из неколебимой науки математики.
Витгенштейн сразу шагнул широко: первее всех венцев сформулировал, как
должен быть устроен язык естествознания (шире: любых наук о мире),
чтобы об истинности и ложности утверждений можно было говорить с
определенностью. И так у него вкусно и красиво получилось, что
"Трактат" стал евангелием новой научной философии (логический
позитивизм, аналитическая философия и т.п.) Отсюда выходило, что
этика, религия, метафизика наполнены другими утверждениями, истинность
и ложность которых принципиально неопределенна, и потому они не науки.
Выше науки или ниже - это другой разговор. Тогда всякие Гегели
становились совершенно неинтересны, поскольку вся их
глубокомысленность построена на логических несуразностях, а то и
просто бессмыслицах. Потом для Витгенштейна объектом стал обыденный
язык на предмет его устройства, именно там отыскивалась тайна
происхождения заблуждений в человеческом рассуждении. То есть
последний и главный предмет всегда язык, с его загадками надо
разобраться, и философские проблемы либо разрешатся, либо обнаружат
свою псевдопроблемность, тогда, согласно Витгенштейну, о них следует
молчать, потому что нечего сказать.
Хайдеггер всегда ориентирован традиционно метафизически, то есть его
интересует, как обстоит дело с бытием, ничто, сущностью,
существованием, пространством, временем и т.д. И язык для него, не что
иное как дорога, путь к пониманию, "дом бытия", пусть даже
единственный для человека. Он позволяет прорваться, исхитриться,
протиснуться к этому пониманию, если его гнуть, резать, клеить
по-иному, выворачивать наизнанку, вытрясать из него душу. Язык не
самоценность, но путь, мост для мышления, потому мыслить необходимо не
над языком, а в языке. Как представляется, его не слишком занимал
тогдашний кризис доверия к науке. Он полагал его прямым последствием
принятия Западным миром Декартовой концепции. Именно Декарт впервые
разломил мир на две части, на субъект и объект, Я и не-Я, и тем самым
открыл дорогу науке-технике как главному инструменту установления
господства субъекта над объектом, Я над не-Я. И именно отсюда, из этой
погони субъекта за полным овладением над чуждым ему объектом берутся
все кризисы, нигилизмы, пессимизмы и войны тоже. Тем самым для него
главным оппонентом стал именно Декарт, но никак не современники.
Позднее он стал считать, что поворот губительный произошел еще раньше,
в классической античной философии, и стал искать иной путь к истине и
иной образ существования в мире у досократиков.
Потому, как мне представляется, они вполне могли друг друга не
замечать, "в упор не видеть", просто они про разное думали, и каждый
пел свою песню. И надо признать, хорошо это у них получалось.
По поводу Вашего рассуждения о Dasein способен пока лишь на маленькое
замечание по поводу Мамардашвили, у которого философскими небожителями
были Декарт и Кант, и Хайдеггера он недолюбливал, поскольку тот,
опираясь на Ницше в первую очередь, переламывал эту классическую
философскую традицию. Ну и знатоком Хайдеггера себя не считал.
Театр мысли
но не сама мысль
мыслить последовательно и додумывать мысль...
"Мудрец отличен от глупца\тем, что он мыслит до конца (С) Ап.Майков,
"Сенека"
На самом деле никакой мысли нет.
Вернее, нам ещё предстоит понимать,как бывает мысль. Мы живём в
состоянии выхода, предложенного Д.Гильбертом. Математики и философы
пытались работать в недомысленных понятиях "мысли", и к 30-40 гг
понятно стало, что толку не будет. Тогда Гильберт сформулировал явно
принцип формализма. Не рассматриваем мысль; мысль - это не результат,
не работа, это ничто. Результат, вещь (хоть и в хайдеггеровском смысле
"вести") - это записанная партия ИГРЫ по правилам, состоящим из 1)
аксиом 2) правил вывода, причем слова определены контекстом их
размещения в 1) и 2). То есть никого не колышет, как именно думалось
над результатом. Нечётко изложенный (т е вне правил) результат тоже не
рассматривается.
и мной.
только выслушивается и чувствуется.
А как именно думалось? "ход" мысли дик, крив, неформулируем, похож на
непрестаное взвешивание-перевешивание. всматривание, помогающие
ощущения. Мозг работает не так(известно - как, и это не мысль, это
своеобразныё неточный неоконченный механический процесс), как потом
показывается ВЫВОД результата (так или иначе, тоже известно- как), это
оправдание достижения результата(хоть и формулировки мысли) - обман,
но другого выхода пока нет.
"когда б вы знали, из какого сора" (с) Ахматова
Хайдеггер слушается, как музыка. Его мыслеизложение создаёт иллюзию
мышления. В точности как на концерте в филармонии. Под музыку можно
думать математику. Текст Хайдеггера помогает мыслить.
Евгений,
стОит ли нам диалог про Хайдегера развить и опубликовать?
по-моему, стоит, поому что есть люди, кому интересно, а для других
ново. Вы точный знаток Хайдеггера, с удовольствием перечитываю Ваши
формулировки.
Сейчас отвечу на другие темы и закину свой ответ сторонникам
"трагического" понятия об экзистенциализме.
и Вы пришлите статью, если есть.
Е> Здравствуйте, Александр!
Е> Во первых строках моего письма спешу сообщить, что никакими
Е> фокусами Хайдеггер, как и иные великие философы, не занимается. Он
Е> стремится мыслить последовательно и додумывать мысль, чего у
Е> простых людей, как, например, у меня, плохо получается. За каковые
Е> уроки я им крайне благодарен.
Е> Когда идет речь о существовании "в просвете бытия" - это об
Е> онтологии человека, которая онтически (или фактически, этот термин
Е> здесь вполне уместен) от индивида дальше всего. Человек фактически
Е> ближе всего к себе и осознает себя сперва как "Das Man", то есть
Е> "человек людей" (перевод Бибихина), или "всехный человек", как
Е> говорят дети. В этой ипостаси он близок к существованию Вашей
Е> собаки среди людей, ибо существует между "хочется" и "нельзя".
Е> Именно там пытается отыскать свое "можно" и временами испытывает
Е> состояние вины или радость вседозволенности. Тут нет места для
Е> трагедии: для вины, беды, боли, радости и т.п. - сколько угодно. Но
Е> только человеку может открыться пространство, где не "можно", но
Е> "могу": "Я могу!" И вот за это "Я могу!", за действительность,
Е> которая из этого получается, мне и полная ответственность и
Е> пространство для трагедии - моей трагедии, - какой лишена ваша
Е> собака и обычный человек тоже. Он всегда "не знает" о последствиях,
Е> всегда, хоть и кается, но не виноват в глубине души, потому может
Е> жить спокойно, если не попадется. Ему достаточно покаяться, чтобы
Е> простили, и он очистился от вины. Вот.
---------------- ирония понравилась.
Как понять разницу между "хочется" и "могу"?
Е> С уважением, Евгений.
Е> Термин "повелевает" тут не вполне уместен, но и он годится.
Е> Человек, которому "видно" в той или иной степени способствует
Е> реализации тех или иных возможностей. и только человек, помимо него
Е> они не реализуются. Отсюда его ответственность за состоявшуюся
Е> действительность и вполне вероятный чудовищный облик этой
Е> действительности. А это и есть человеческая трагедия, когда
Е> случившееся - твоим деянием и помышлением случившееся. Вот что
Е> имелось в виду "под человеческим существованием под сенью трагедии".
Е> С уважением, Евгений
Ага, то есть верёвка как вервие простое. Скажем проще:
- Только человек может предвидеть результаты своих действий и в случае
плохих результатов сознавать это.
ещё раз, как это ординарное утверждение было записано:
>>> > У человека не особое место, наряду с другими
>>> ЕК>> реальностями, но просто совершенно иное, откуда всякое
>>> ЕК>> существование, в первую очередь свое собственное, то есть
>>> ЕК>> человеческое, видно в возможностях этого существования. Отсюда его
>>> ЕК>> собственное существование под сенью трагедии, чего все остальные
>>> ЕК>> существования, не люди, лишены.
все остальные "существования", например, собаки, похоже, и не лишены.
Начнём с конца. Плохой результат, зло, определяется сочувствием
страдающему. Такое сочувствие у собак есть. Что именно она сделала
шкоду,это собака понимает, и извиняется. Может ли она предвидеть?
похоже, может. Например, с первого раза открывает зубами засов на
калитке; тащит хозяйку за рукав к коту, который подавился косточкой и
кашляет. С другой стороны, человеки вроде собак: загрызут друг друга,
даже и сьедят, потом жалеют.
вот в этом и есть один из фокусов Хайдеггера :)
>>
>> > Сначала за помощью к человеку уважаемому -
>> > Мартину Хайдеггеру. Он установил, что человек есть такое бытие, которое
>> > самим своим есть, существованием находится "в просвете". То есть
>> там, откуда
>> > видно, не просто видно, но то, что видно, видно в возможностях. Всякому
>> > иному бытию возможности, иное открываются только через человека. Но
>> > благодаря своему фактическому существованию, человек "забывает" о
>> главном в
>> > себе самом. Живет просто как часть мира, природы, полагая теперь
>> себя еще и
>> > господином этой природы. Чтобы стать самим собой, человеком
>> (сошлемся на
>> > человека не менее уважаемого - на Платона), он должен вспомнить о своем
>> > особом месте в мире. И именно искусство исполняет миссию напоминания
>> > человеку о человеческом в нем.
>>
>> > У человека не особое место, наряду с другими
>> ЕК>> реальностями, но просто совершенно иное, откуда всякое
>> ЕК>> существование, в первую очередь свое собственное, то есть
>> ЕК>> человеческое, видно в возможностях этого существования. Отсюда его
>> ЕК>> собственное существование под сенью трагедии, чего все остальные
>> ЕК>> существования, не люди, лишены.
>>
>> Как именно из того, что с этого места видны возможности существования,
>> следует, что это место под сенью трагедии?
>>
>> Господин повелевает среди возможного?
>>
ЕК> Добрый день, Марина!
ЕК> Очень рад Вас слышать.
ЕК> Только я за Хайдеггером вслед повторял несколько иное: особое
ЕК> место в мире и у травы, и деревьев, собак и кошек, камней и звезд,
ЕК> наверное. У человека не особое место, наряду с другими
ЕК> реальностями, но просто совершенно иное, откуда всякое
ЕК> существование, в первую очередь свое собственное, то есть
ЕК> человеческое, видно в возможностях этого существования. Отсюда его
ЕК> собственное существование под сенью трагедии, чего все остальные
ЕК> существования, не люди, лишены.
ЕК> С уважением, Евгений К.