Однажды Платон Платонычу приснился сон:
Будто плывет он в лодке по красивой реке: пьет, ест, веселится среди людей хороших. Вдруг видит, как по берегу бежит девушка необычайной красоты, зовет его к себе, руки к нему тянет. Он тоже стал тянуть к ней руки да так, что в воду упал и поплыл, и она навстречу. Плыли они, плыли, пока она тонуть не стала, и он за ней следом. Так и утонули оба.
Проснулся Платон Платоныч, подумал и сказал себе: «Э-эх! Не гонись к небесам, не утопнешь! Сидишь с людями, сиди – не подпрыгивай. Сам что, а девушку жаль. С такой красотой на дно…» Потом подумал, подумал еще и повторил про себя: «С такой красотой на дно? – Why not? С такой красотой можно и на дно! Всенепременненько можно! Пусть и неправильно это… наверное».
Однажды Платон Платонычу приснился сон:
Будто он в проекте, в котором новый товар раскручивают. На нем легенда, рассказ, чтоб людей зацепило. Товар обычный, но «с бантиком». Будто коробка очень дорогих, просто роскошных конфет. Коробочка с окошечками так, что каждая видна, и лежат вкруговую точно семь. Красота! Красота, но и забава, игра потому что. Игра в русскую удачу! Семь – число не просто, а конфеточка одна – только одна! – заряжена цианидом и вдосталь. Правила немудрены совсем. Садятся двое напротив, кладут рядом письма: «В моей смерти прошу никого…» – открывают коробку, по одной берут и съедают. Кому заряженная попалась, тот, натурально, умирает. Вот и все. Цену задрали, потому и легенда нужна, ритуал, чтоб мода. Платон Платонычу проект решительный: удача если, то в карьере на самый наверх прыжок, туда, где деньги толпой и слава. И вот он пишет будто, чтоб рассказывать и показывать: «Ночь. Комната. Свеча… Он и Она в безумной роскоши туалетах (стиль …надцатого века). Изыскана еда, цветы, шампанское в ведерке. Опять же плавная, неброская музычка. Отношения завинчены донельзя – не расплести, не разорвать, не вынести! Но… негромкий ужин с воспоминаниями, «потанцуем» и кульминация: распахивается коробка, кладутся рядом готовые письма, говорятся самые-самые слова и катарсис: Он-Она замертво либо никто – не случилось. Но катарсис по-любому дверь отворяет в новое рождение: оба ли-порознь по жизни с чистого листа, по светлой прямой дороге под ясным небом к сияющему солнцу». Либо: «Комната-ночь-день, но светло, вызывающе светло, демонстративно. Он и Он. На столе ничего совсем: конфеты, коньяк, сигары. По комнате навстречу: сталкиваясь и расходясь. Испепеляющий взор и молча. Отношения завинчены донельзя – не расплести, не разорвать, не вынести! Но… сели: письма, глаза в глаза, слова жесткие, прямые, последние. Откупорить коробку, по доброму глотку коньяка и конфетка,… и сигара тому, кому остаться случилось. И тишина и разговор другой, совсем покойный с Ним, мертвым или живым». Либо: «Свет-комната-когда-то. Она и Она в смертельной раскраске. На пустом столе коробка. Отношения завинчены донельзя – не расплести, не разорвать, не вынести! Ни слова, ни звука – лишь взгляды всхлест, выжигающие. Секунды в предвкушении торжества и непереносимость! Ожидания непереносимость: разодрана коробка, письма – на стол, и… согласно, в такт берут, разворачивают, подносят ко рту, на миг только один замирают, зажмурившись, и после цепко взглядом проталкивают друг другу в рот конфету и, наконец: «Вау-у! Су-ука!» Безумный клич восторга или напротив. Если напротив, то ласкать себя неделю еще, две в предчуствии восторга… Класс!» И случилось: понеслось по экранам-газетам-FM-интернетам – мода есть! Есть успех: товар месяца, сезона, года… Есть творчество масс: игры втроем, вчетвером и… всемером. Эти пришлись блатным и студентам под лозунгом: «На раз, бля, холодненький!» А народу польза какая выяснилась! Кругом похорон-кладбищ бизнесы в гору, на жилье цены вниз, зарплаты пристойные, безработицы никакой – и все само собой, без государства, очень быстро, даже слишком. Так слишком, что государство вмешалось: порядок нужен. Фирму Платон Платонычеву – в эксклюзив, продажи – только по спискам, часть коробок – через бюджет для социально увечных к праздникам: больным хроническим на все места, безнадежным пенсам, бомжам, алкашам, спидикам, деткам уличным, тюрьмы разгрузили до норм санитарных… Лишь наркоманы не поддавались – просто конфет не любили. Но для них специально особой наркотой зарядили – и они вереницами в свой улет … Наконец-то истинная благодать сошла, свершилась вековечная мечта государства российского: которые не работают, те не едят больше. И не пьют! И главное, добровольно, с полным соблюдением прав человека и гражданина. Рабочих теперь на нефтяные деньги привозят. Хорошо! На телевизоре реалити-шоу с сюжетами разными, но непременно с конфетами кульминация – вся страна у экранов плачет! Потом вдруг слушок прошел, что смерть эта, не в пример старой, обычной, будто не всерьез, не насовсем, а так, что вернуться можно. И будто видели уже, которые снова жить вернулись. Они другие совсем: решительные, успешные, блистательные. Тут и общества обнаружились: «Общества новой жизни». Совершенной надежности общества, когда лицензия от государства. Потому некоторые по две-три ходки туда сделали. Но не Платон Платоныч. Ему, наконец-то, свезло: деньги повалили и слава, с телека не слезает – советует всем и про все. Чин дали хороший, с мигалкой, и орден наружу: «Владимира Первозванного с бантом и мечами». За национальную идею. Так бы и жить… Так и жил, пока не…
Проснулся. Проснулся, лежит, пузо скребет – мыслит. Успех тамошний обдумывает. И все-то ему там нравится, в государстве этом, и главное, сам себе: с чином, бантом и мечами: «Жаль, тут такого проекта не видать. Да ему все одно не свезет пристроиться. Нет, не свезет. И неправильно это совсем! Никак неправильно…»
Однажды Платон Платонычу приснился сон:
Будто он жена, причем любящая-обожающая мужа своего до ломоты в пальцах. Образцовая, получается. Но как случай подвернется какой перепихнуться с кем-нибудь где, так непременно. Природа… Захватит, утащит собой и все. Потом выплывает, переживает. Мужа любит впятеро – нельзя больше, а вот. К себе не подпускает, понятно, пока не проверит, не убедится. Так и живут. Хорошо живут, счастливо… И будто узнала она, что наговаривают на нее мужу, подстукивает подлюка-гадюка какая, что, мол, жена у него того – шлюха. Платон Платоныч, который жена эта, расстроился совсем: кому это, думает, надо стучать, кому жизнь счастливую рушить? И решает меры искать нужные с целью спасения любви их бесконечной. Можно сучку крашеную сыскать и выдернуть ей все беспокойное наружу, но не решение это, не решение. Сучек сколько – чужое счастье кончать. Нет, не решение. Упрятать надо счастье свое так, чтоб наветы любые мимо. Тут рук, ног, губ маловато будет. Оно и у других. Тут слово волшебное надо, колдовское, которое дело. И вот будто Книгу покупает с заговорами, бормочет по-писаному, и является ему Фея Любовных Игр: в ночной раскраске, в колготках в крупную сеточку с дырой, светлым синяком в глазу и верным решением. Простым. Совсем простым: как только случай будет склонять ее, супругу верную, к перетраху, тут она, Фея, и подкладывает себя вместо. Все! Ничего больше. Только позвать всегда вовремя, и жить счастливо с мужем своим любимым. Как сказала, так и сделалось. Теперь случай подвернется, что не устоять, раз – и фея эта уже тут, на себя трудное все берет, по уговору. Но Платон Платонычу, который жена, перед феей неудобство: ей-то какой прок? За что страдания-муки терпит? И вот разочек случилось так скоро до дела дойти – позвать не успела. А фея тут как тут: «Ты что, сука-подруга, – говорит, – уговор забыла?» Как хренданет Платон Платонычу в глаз, тот и памяти лишился. А оклемался, никого – фингал один в глазу почище, чем у феи той. Ясно стало Платон Платонычу, кто была та сучка крашеная, да поздно – случаи все делись куда-то. И стала теперь жена она верная, в браке нерушимая, и молва о ней пошла совсем другая. Жизнь вот только муторная, тошная, а так ничего, совсем ничего…
Проснулся Платон Платоныч. Лежит себе и разве не охает. Жаль ему жену ту глупую, что счастья своего не распознала и своими руками порушила. «Нет, дуры все-таки бабы эти, когда поближе глянуть. Хотя и не все, наверное».
Однажды Платон Платонычу приснился сон:
Будто сиделец он, на нарах сиделец. За что сидит, не знает, но прокурор сказал, судья порешил и сидит. По делу сидит. То есть не по-своему какому-то особенному, а по общему, наверное, делу сидит, за коллектив. Не с самыми виноватыми случается, но кому карта легла. Христово деяние почти, пусть не по своей воле. Только и Христос не сам на крест влез – прибили гвоздиками. Однако Платон Платонычу определенности хотелось, от какого коллектива сидит? Раньше, когда строем все ходили, прозрачно было: начальника посадят, так за жизнь его сладкую, за кураж, над народом измывательство; интеллигента когда, так за умствование, за гордыню, за презрение к людям, какого даже холуйством служивым не скрыть; а если из рабоче-крестьян, то за лень, пьянство-раздолбайство, за ненависть к начальству покорную. Теперь перепуталось, коллективы раздробились, разбрелись по углам, ощетинились, вины своей не чуют, лишь чужую. Виноватых власть назначает при общем согласии, за которым и страх, и злорадство, а больше интереса стороннего. Платон Платоныч тоже теперь всем и во всем сторонний, а сидит… Не олигарх гребаный, не интеллигент глумливый, какие все сами повывелись, не начальник «скуршавеленный», а сидит… Понятно и не народ. Народная жизнь – она в ожидании, когда власть бабками немереными делиться станет. Платон Платоныч давно не ждет. Но одного того мало, чтоб в сидельцы. Тут никаких тюрем не хватит, а он сидит… Он теперь вообще ни с кем, но по себе сам и исключительно за бабки. Чего скажут, то и сотворит, аккуратно, профессионально. Такой вот простой человек: ты ему дело – он тебе раз и готово! Но за бабки. Какая тут вина? Кто заказал, того вина. А он чисто исполнитель, профи. Однако сидит… Которые наособицу, по себе сами, от них что? Мол, людей из коллективов сманивают, будто на волю. Нужных людей. А где она воля? Воля где? Ты один когда, тебя не страшно. Прошел коллектив, наступил случаем – и нет тебя, и воля твоя вся, а он сидит… А еще с отдельными, какие по себе сами, бывает, коллективам позабавиться любится, поиграть в «мочилово», чтоб людей повеселить своих, но и образумить, остеречь от глупостей. Может, и его для примера в сидельцы, в назидание. Он и сидит… Тогда ему непременно покаяться нужно, тут же, немедленно! Понял, мол, всю вину свою, глубоко осознал, готов искупить, глядишь, пожалеют-помилуют, если на слезу, на жалость давить красиво. Народ в коллективах несострадателен, но слезлив. И власть слезу ценит, полезна потому. Чего ж сидит он? В дверь надо звать, стучать, пусть отмыкают, ведут на лобное место покаянное… Засуетился Платон Платоныч, вскочил, кинулся в дверь молотиться. «Пусть только скажут, в чем виноват? – бормотал. – Для убедительности надо, для сюжета». «Работал?» – спросят. «Да, – честно отвечу, – работал террористом на шесть… нет, на семь разведок сразу. И солдатиков травил, и поезда под откос, и самолеты… И ракету недавно со спутником тоже я. Дырку в ней проковырял гвоздиком, вот она и того – не добралась до неба… Нет, Кремль взрывать не собирался: Растрелли обожаю очень, за фамилию… А Москву всю – это да, было, планировал, но сорвалось. Благодаря вас… вам… им всем благодаря…» Тут Платон Платоныч замолчал, стал считать, сколько надо взрывчатки для Москвы всей и какой глубины яму рыть собирался. От усилий таких умственных и…
Проснулся. Лежит даже не в поту холодном, так, в раздумьи: как это понимать все? Что и его захлопнуть могут, так кого у нас не могут? Нет таких, не бывает. Назначили и сидишь. Только мозгло ему от готовности каяться, и мозглость эту никак не стряхнуть. Как он быстро дошел, додумался! Еще не били, убить не грозили, а уже все, сам созрел. Это в нем архетип наш родовой или просто трусость собственная, персональная? Вскочил и на кухню, где хватануть можно и бормотать про себя, мол, неправильно это, совсем неправильно… Что неправильно? Как неправильно? То ли судьба с ним неправильно, то ли он сам с судьбой, и тогда с ним все правильно… наверное.
Однажды Платон Платонычу приснился сон:
Будто он один и холодно. Цоп-цоп по кровати, а один. Он еще раз цоп-цоп, и опять один. Не то, чтоб жена ушла куда на работу или еще, а просто нет ее и не жены тоже – вообще никого. И будто одиночество это не раньше, на время, а навсегда, приговором. В койке ему стылость и холод, и одеялко будто не его и комната. Случилось-то как? Ложился будто на месте, а вот. И стылость силится, наваливается, цепенеет все, и душа… Надо ему остановить, развернуть стылость эту, понять, за что подевались все, куда? И тут припоминается, будто недавно совсем, вчера, когда был он с хорошего, доброго пьяну, забрел к нему мужичок черненький, уголечек будто, небольшенький такой, ангел-хранителем назвался и помощь, помощь свою предложил. Мол, какая у него, у Платон Платоныча, трудная самая, несносимая беда-забота, пусть выкладывает и не думает больше – не станет ее! Но только одной заботы! Платон Платоныч перебирать, и как-то не находилось. Со всем можно жить, если жить. И тут пришло в память, чего не терпел всегда, но приходилось – истерик бабских. Были они мукой мученической ему и загадкой. Случались вдруг, нипочему и ниоткуда, будто стихии какие. Все к этой матери разносили и уносились. Слова оставляли внутри, в душе, какие годами отскребать, отскабливать приходилось, а им ничто – назавтра опять любовь и усюсюшечки. Так и не разгадал загадки, а мужичку вчера пожалился. Болтанул спьяну – оно вон как повернулось. И где теперь гад этот исполнительный? Укрыл Платон Платоныч голову, укутался потуже, только холод внутри сидит. Сидит и крепнет до нестерпимости. И мнится ему, что всегда холод этот был, только женщины отгоняли его шепотушками-усюсюшками своими, губами, руками, объятьями. За то и брали истериками. Теперь все. Один остался. Один с ним на один. Одна надежда, что ненадолго…
Проснулся Платон Платоныч, цоп, цоп по кровати. Здесь она, жена! Привиделось, значит. Но поежился, будто холод оттуда и сюда достал и на кухню, к холодильнику холодненькой налить, согреться… Налил, потеплело, сидит, курит, разговаривает: «Сквасился! Расхлюздился! Холод его достал! А встать… зарядочку… супчику горяченького, вот она кровушка и понеслась по жилкам, покатилась. И где тогда этот холод? Где? Нету-у! Зато и слов этих больше нету. Ни-ко-гда! Ах, дурак какой! Какой дурак!» Покатал на языке последнее, повторил раз пять в интонациях, так и не понял сам, к кому оно: там к нему или здесь – и пошел спать, утром на работу, однако…
Однажды Платон Платонычу приснился сон:
Будто снится ему сон. Сон, в общем, эротический. Будто жарко, ужасающе жарко, будто плавятся тела два, Его и Ее, в тигле любви греховной. И непереносимо им уже двоим-обоим, сердце вот-вот зайдется, занесет его так, что задохнется, замрет, остановится, но и не перестать, не расплестись, не разобрать, где чье теперь, прикипели, перетекли друг в друга. И запах, тот самый запах их двух-обоих накрыл, обнял, укутал, спеленал и не выпускает… не выпустит. И миг потому, как струна бесконечная, длится… Будто вот уже в очереди он где-то, небольшой такой очереди. Впереди женщина стоит, неведомо какая, но цепляет его будто, неволит. Купила и пошла, а он за ней, как телок привязанный. Вдруг слышит сквозь чисто промытое тело ее и парфьюмы запах тот самый совсем чуть-чуть, по капелюшечке, по две, но тот – не ошибиться. Он вперед забегает, становится и видит лицо незнакомое и глаза первый раз и улыбку. Говорит тихо: «Ну, здравствуй! Ты где так долго?» Обнимает… она его, и идут оба-два вместе – не оторвать, не расцепить, и запах свинчивает, затягивает их натуго и совсем никого кругом – только Он и Она на свете на всем… И вот будто он у театра ждет ее, волнуется, на часы глядит и людей мимо. Вдруг ему в голову, что имени не знает ее, не спросил. Да и она… Нынче непременно спросит, она придет и спросит… И она вот, что-то про транспорт… Вбегают в театр, где пόлно уже, свет гаснет, усаживаются в темноте, затихают, занавес и запах вдруг – их запах – обволакивает, укрывает, и перед сценой двое: Он и Она. На всей планете двое: Он и Она… А тут будто стоит он и ждет у читалки. Она опять опаздывает, и он снова волнуется и мерит шагами крыльцо. Но вот бежит уже, спешит-торопится – только б не запнулась! – в глазах восторг и хохот, какая ерунда с ней приключилась, пока сюда спешила. И хохочут вместе так, что впополам, и друг дружку нужно держать, чтоб не упасть кому. И обессиленные смехом чинно входят в зал, рядышком садятся, книжками шуршат и невзначай будто друг друга коснутся, и электричество с этого в сто тысяч вольт! И запах охватывает, отгораживает, и двое лишь над книжками во вселенной: Он и Она… Будто у леса он, у зимнего, который восторг и больше, ждет ее, тропинку меряет шагами, переживает… Но вот спешит и там уже снежок лепит и в него – как всегда, мимо. Подбежала и в сугроб норовит. Так и толкаются, пока не валятся. Лежат себе, хохочут – вставать не хочут. Она вдруг вскакивает, кричит, кто до дерева того первее, тому мороженка, и бегом. Он догоняет, но за рукав она, что нечестно так, что он срезал, и подножку ему, подножку. Он падает покорно, сидит под деревом и смотрит, как она у того самого дерева по стволу кулачком стучит, язык ему, что слабак, что никогда ему не догнать ее, и хохочет. Он сидит и знает, что так хорошо не бывает и не будет уже и… умирает. Дверца распахивается вдруг, запах, торжествующий запах поднимает его с собой и уносит…
Проснулся Платон Платоныч, лежит тихо, соображает: он теперь где? Наконец доходит ему, что еще не в раю, живой еще, слава богу. Покоптит еще, попукает. Встал, на кухню, рюмочку – ничего, отпустило. Можно жить! Только зачем? А так можно еще… Вдруг вспомнилось, что имени не узнал ее, не спросил, не случилось. Теперь и не спросит. Нет, неправильно это… наверное.
Однажды Платон Платонычу приснился сон:
Будто к нам опять эту Джоконду привезли. В Третьяковке целую анфиладу залов дали, чтоб народу удобство, но главное – в ней, в Джоконде этой на самом деле Платон Платоныч сидит за стеклом, никак неповредимом, и улыбается с утра до вечера. Только и всего: улыбается и поглядывает искоса, со смыслом никому не ведомым. А люди толпой непрекращаемой идут и идут… Идут, взгляды свои несут, потрясение и восхищение в которых, страсть и вожделение, умиление и удивление, разочарование и скука, но чаще безразличие, холодная фиксация: «Был(а), видел(а)…» – и все. Платон Платонычу сперва неуютно показалось в фокусе, в перекрестье взглядов этих, но скоро обвык, залоснился, и уж будто должное, будто людям и надлежит только на него глазеть и «Ах!» шелестеть. Вдруг однажды как громыхнет, где не поймешь, и Платон Платонычу голос: «Не сотвори себе кумира!» Да такой ужасный, будто в следующий миг ему суд, тот самый Суд – не отвертеться. Платон Платоныч струхнул, улыбаться перестал, оправдывается, мол, не себе сотворил, а из него самого неведомо кто и как. Сам он – ни в чем не виноватый человечек, хоть сейчас из этой бабы, но не знает. А ему опять громыхнет да шарахнет: «Не сотвори себе кумира!» – и все тут. Платон Платоныч задергался, затрепыхался, заелозил, чтобы в себя из этой бабы треклятой, но никак. Тут самые приметливые почуяли за Джокондой неладное, стали пальцами тыкать, звать. Платон Платоныч улыбку ту на лицо натянул снова и глазки скосил, как положено. До ночи дожидаться решил, потерпеть, а там… Она и пришла, наконец, ночушка, и Платон Платоныч один остался с голосом тем страхолюдным. Один бы совсем да не один: из-за решетки в углу мужик какой-то лезет. Не так чтобы старый, а шклявенький такой мужичонка. Подходит к картине и говорит Платон Платонычу местами поменяться, от страшной кары его спасти, а сам из-за пазухи мешочек тащит, на ладошку из него камушки сыпет: вот тебе, мол, брюликов истинных 30 штучек, чище не бывает, чтоб баб завести натуральных, живых, сколько не надо. Платон Платонычу не в брюликах дело – голос этот донял, но поинтересовался: тому-то зачем сюда, в бабу эту? А мужичонка зачастил: «Глянь, – говорит, – на меня. Кто, кто, – говорит, – меня заметит, кто посмотрит, а хочется!» Только пожалел Платон Платоныч мужичонку, и видит себя на полу уже, кругом никого, но мешочек с брюликами честно стоит, как договаривались. Вдруг в ухе голос снова, только не тот трубный, а мужичонкин гадостный, со смешочком: «Здорово я тебя, – говорит, – заповедью донял. Полезная в правильных руках штука – эта техника!» Платон Платоныч цоп себя за ухо, а там микрофончик крохотный, не видать какой. От обиды он его каблуком! Каблуком! Только поздно: глаза на него Джокондины выпялились, и слова в башке отчетливые: «Сколько мужиков было, а ты первый душу мою продал! С-с-сука!» Платон Платоныч забормотал, что не хотел он, что сам жертва обмана, про «подлость человеческую», про брюлики готов назад… Но лицо на портрете уже не к нему, и в мозгу последнее будто: «Сгнило здесь все! Пора уходить…» – и все замерло, окаменело в улыбке той, будто ничего и не было.
Проснулся Платон Платоныч, дышит тяжко, с хлюпом, и противно ему, гадко! «Это ж надо, какие дурости привидятся, что он за Джокондину душу тридцать брюликов выручил. Черт те что!» Только глянул Платон Платоныч, а на тумбочке мешочек тот лежит. Тронул – из него камушки и посыпались, по полу поскакали. Кинулся собирать, ползает, а сам соображает, что теперь назад их никак, когда эта Джоконда в Лувре, да и мужика из картины не выковырнуть. Махнул рукой – надо жить! Брюлики в банк положил, в собственную ячейку. Иногда глядеть ходит: сверкают, заразы, не хуже Джокондиной улыбки! Ничуть не хуже. Тут часом объявили: с Джокондой неладное, ее на реставрацию кладут, на долгую, а вместо пока копия висит. Но Платон Платоныч что? Да ничто: мало ли с картинами бывает – старые уже. Так и живет. Стал камушками интересоваться, книжки про них покупать-читать. А что? И правильно, наверное. А если бабы усвистали все, так потом другие нашлись. Жизнь она и есть жизнь, и жить ее надо так… Ну, в общем, чтоб у нас было!