Анна Семага
“Любви Негромкие Слова” и “Родное Катманду” –
отрывки из повести "Легкое Увлечение"
7. Любви
негромкие слова
(Мой Камушек)
Я постучала и
стала ждать. Его шаги. Чувствовала себя студенткой, которая собралась получить
халявный зачет. Предвкушала, как он меня обнимет, посмотрит в глаза, что он мне
скажет… Тем более, у меня для него есть радостный сюрприз. Да. Сюр-приз! Ключ
повернулся.
- Заходи.
Привет, - и пошел обратно к своей работе. Ё… ну, блин, работник. Хорошо. Вешаю
свое пальто, подхожу к нему, обнимаю сзади.
- Чё-то ты мне не рад, - заглядываю, что он там делает. Ничего себе, интересно делает. Обвиваю его ногу своей. Кисточка продолжает, продолжает порхать в своем ритме, заводная такая кисточка. Он отвечает невпопад, но с ней в такт.
- Да, сейчас,
сейчас… - смотрит на свой холст, потом на набросок, потом на краски, потирает
щетину на подбородке, подергивает плечами, освобождаясь от меня.
- Лариса, ты
зачем здесь?
- Ну, знаешь…
Зачем я здесь? – я почувствовала разочарование и такой безумный стыд,
что не могла сказать ничего. Но вместе со стыдом я испытывала такое же сильное
возбуждение, тем сильнее, чем больше я смущалась, что пришла к нему, что он
спросил, зачем я здесь… Наверное, я покраснела, и Пётр заметил это. Потом я
вспомнила, что говорила мне моя подруга: стыд – это только чужие мысли,
вложенные в мою голову. Видала я вас, дорогие мысли… Ну, да, я
пришла, чтобы трахнуться с ним. Да, я хочу его. Я с ума схожу, глядя его руки,
его длинные быстрые умные пальцы, да, я хочу, чтобы у меня был его ребенок, как
бы это глупо не звучало, не происходило, не выглядело…
- Зачем я
здесь? – повторила я, - ты разве не знаешь? – я хотела дотронутся до него, но
он отстранился.
- Не мешай. Я
хочу закончить к десяти вечера.
Эти слова
разозлили меня, я не могла поверить, что он со мной может обращаться так. Мне
было больно, что я сейчас не значу для него. Что для него сейчас важнее эти
предметы – краски, кисти, холст, его волшебно-маниакальные мысли… И что я не
могу ничего противопоставить этому, обратить его внимание к себе, чтобы снова
почувствовать себя любимой… нужной ему…
Я отошла к
столу, где была коробка с красками.
- К десяти
вечера, да? Очень хорошо, - сказала я, - а когда мы созванивались, ты мне этого
не сказал. Или рабочий стих прибежал к тебе сразу после моего звонка? – Яд
капает со слов на язык, зачем мне столько горечи во рту? – Я еду к нему через
полгорода, буквально через пол- этого
идиотского города, я забочусь о его кретинских картинах, а он ведет себя
как последний пидор!
- Что?
- Как мудак,
как сука!
- Ну-ну, - в
его голосе усмешка, игра кошки-мышки, - может, пока у меня вал вдохновения, ты
сходишь в массажный салон, или… - кисть постукивает, нанося мазки на холст,
замирает, и снова ее ритм, - или по-ме-ди-ти-ру-ешь, или по-ма-стур-би-ру-ешь?
- Что? – я
схватила коробку с красками и запустила ею в Петра. – Ненавижу! – от
собственного крика у меня заложило уши, мне казалось, я сходу с ума от злости и
желания. Мен хотелось топать ногами и стучать кулаками. – Ненавижу! Сволочь!
Скотина! Тварь-животное!
У меня
перехватило дыхание и почему-то левая щека и ухо стали горячими. Что? Мне?
Оплеуху? Почему? Я чувствовала, что мое тело проваливается вниз, вниз, вниз…
Слезы сами текут, и я не могу не плакать. Хорошо, что тушь водостойкая. Я смотрю
в его глаза – в одном бесконечное удивление, в другом вселенская тоска - все
как всегда.
- Охуел?
Совсем?
- А ты как
думаешь, моя бешеная? – Петр собирает тюбики в коробку, - моя тигрица с рыжим
хвостом?
- Пшелнах!
-О, какие мы
знаем слова, – и в голосе смех, не злой, что еще больше бесит, - вообще-то я
его для тебя припас.
- И не думай
даже - надеюсь, что в голосе лед, но
губы всегда сдают меня: наполняясь кровью, меняя цвет. Помада давно стерлась.
- Именно,
именно, думаю, что ты не откажешься, -
прижал меня к себе. Я своей макушкой достаю ему до подбородка, до его
божественного небритого колючего подбородка. Это когда я на каблуках, как
сейчас. Мое лицо уткнулось в его грудь. Запах его бергамотной воды почти
выветрился. Собственный запах его тела – смесь табака, алкоголя, молочной
сыворотки, парного мяса. Вся эта алхимия волнует меня, эта гармоничная
вздорность. Но обида еще слишком жива, я отталкиваю его. Он успевает схватить
меня за руку, какое-то время мы боремся. Он не может открыть молнию на моей
юбке, да какой в этом смысл? Он просто задирает ее.
- Обожаю
таких, как ты, стильных шлюх на высоких каблуках. У… у тебя сегодня чулки,
черные чулки… Ты правда шла ко мне? Не ошиблась адресом? – ехидная сволочь.
Бесконечное беспокойство и утверждение самого себя. Почему бы ему не поверить
что это для него? Что я люблю его? Но ведь же нельзя оставить безнаказанными
его шутки.
- Нет, мой
друг, я сегодня шла не к тебе. Ошиблась адресом. Шла на панель.
- Еще два
слова, и точно пойдешь…
- И точно –
пойду.
- Можешь и
здесь подработать.
- Все твои
деньги у меня.
- Что?
- Ничего! А…
Он наклоняет
меня на стол, сдвигает стринги в сторону, мы продолжаем препираться. Абсолютно
не вдохновляет.
- Моя девочка,
заткнись, - входит в меня, - моя дорогая сучка, ты будешь сегодня делать, что я
тебе скажу…
- Я все равно
тебя люблю…
Я не могу не
плакать. Абсолютно не логично, абсолютно… Почему только этот член проникает так
глубоко, почему этот мужчина любит брать меня так? Зачем ему нужно, что бы я
обвиняла его? Мне нравится этот инструмент – длинный, объемный, упругий,
прилаженный господином Богом к его обладателю под прямым углом. (Все-таки есть
некая зависимость между формой мужского члена и мужским характером). Когда этот
член спокоен, то он так мал, что спит, как котенок на подушках, на своих
яичках, и невинная шкурка свернута бутоном розы. А когда возбужден, бывает
разным. Иногда – скорее длинным, чем объемным, и тогда я знаю, что это просто
игра, просто «упражнение в любви», просто реверанс в мою сторону. Но сегодня он
не такой. Сегодня его пещеристые тела заполнены во все три измерения. В этих
пещерах больше нет эха, только гул, гул, гул… Эта. Сладкая. Боль. В. Моем.
Теле. Я рычу, глухо, глупо. Его удары как волны, как валы – все гении волы –
кончик, середина, глубина, середина, кончик, середина, глубина. Волна приносит
пену, уносит пену – быстро, бешено. Эта. Сладкая. Боль…
- Пожалуйста,
подожди… пожалуйста, переверни меня на спину, - я хочу видеть его лицо, когда
он кончит. Хочу видеть это счастье, это страдание, эту смерть, эту жизнь…
Он разнимает
молнии моих сапог, звук стремительный и стройный. Стук – они упали где-то в другой части комнаты, где-то на
другом континенте, где-то на другой планете, где-то там…
- Мои стринги!
Зачем ты их порвал? – не отвечает, движется и эти волны сводят меня с ума. Мои
колени согнуты и прижаты к груди. Эта. Сладкая. Боль… Мне хочется говорить
что-то безумное на неизвестно каком языке. Я не могу не плакать. Все запахи
стали острыми, как осколки стекла, впивающиеся в мозг. Время стало другим. Оно
больше не движется. И в ушах – гул, гул, гул… Я сжимаю мышцы промежности так
часто, как только могу, так сильно, насколько мне позволяет его член, похожий
на ракету, что отправляет меня далеко за пределы моей прежней привычной орбиты.
Он что-то мне говорит. Я почти ничего не слышу, кроме «… моя любимая блядь…»
Разве я его заблуждение, разве я его ошибка?
Пульс волны
делается сильным, я стараюсь не поддаваться движению волны, чтобы она сама
разнесла блаженство по моему телу – вверх от клитора, через матку, к сердцу, к
горлу, к кончикам пальцев, к корням волос; вниз – через колени (какое
блаженство сейчас – вытянуть ноги), через кости, куда-то… Мне нравится, когда
оргазм долгий, похожий на смерть, и что после него не остается ни сил, ни
памяти. Это лучше, чем серийная оргия мелких сладких тревожащих вспышек…
Хочется вытянуть все тело и уснуть.
- Мой мальчик,
ты сделал это для меня… Камушечек… Мой Камушек, - в такую минуту нежности я не
могу произнести его имя. Не могу. – Пожалуйста, отнеси меня на диван, я безумно
хочу спать. Двадцать минут, как Штирлиц… У меня для тебя есть новости…
Я проваливаюсь
в сон.
9. Родное
Катманду
Мне снилось,
что мы с Петром умерли, и летим вместе по небу, две белых тени, рука в руке.
Ах, красота, красота… как в первый день жизни…
А наутро был
выходной. Солнечный день. Снег таял, жаль его. Я проснулась поздно, но раньше,
чем домашние. Зато есть время побыть женщиной-заботящейся-о-себе – маска для
волос, лица и тела из овсяной каши с
оливковым маслом (мама часто говорит: «Лариса, у тебя же каша в голове».
Конечно, в голове – каша, овсяная. И не только, кстати, в голове). Все-таки
вчерашняя встреча пошла мне на пользу – мое тело полно энергии, полно, но не
переполнено, мои руки и грудь гладкие, как будто все мои молекулы и клетки выстроились в одном (им известном)
направлении, в направлении магнита (только осадочек остался, что он со мной
так… провокационно и манипулятивно… припомню, блин… «месть сладка и
малокалорийна», да, и поэтому я такая – стройная…) Улыбаюсь себе в зеркало.
Улыбаться улыбаюсь, но знаю, что рано или поздно судьба нас разведет. Что к
лучшему. Надеюсь пережить расставание красиво и легко. Бог даст…
А сегодня –
солнечный выходной. Есть время поиграть с Лизой, поболтать с Игорем. Есть время
помечтать о сокровенном, о большой
красивой сумме денег, например, 9 748 858 руб. 68 коп. И прописью –
Девять миллионов (как это хорошо звучит «илли»: туманный Альбион, солнечный
Илион, таинсвенный Иллинойс) семьсот сорок восемь (сорок сорок делили пирог,
было бы что делить) тысяч (тысячи – это такие красивые женские груди, такие
родные мамины сиси, ми-ми-ми-ми) восемьсот пятьдесят восемь рублей (на счастье,
в котором что толку, денег оно не прибавляет), шестьдесят восемь (69 без одной,
берегущей рубль) копеек. Или вот так – 3 333 333, 33 $. И прописью –
Три миллиона (те же Илионы и Иллинойсы, чудеса Илии – благодатный ливень, типа
того, что был вчера в мастерской) триста тридцать три тысячи (три – счастливое
число) триста тридцать три (три, три – будет счастье, «есть два наслаждения у
тела – трение и прикасание») доллара (Доллорес Гейтс, хи-хи), тридцать три
цента (sent or send?)… Если ласкать себя с
такими мыслями, то эти 3 3 3 (прописью: три три три)… миллиона становятся ощутимым реальными воплощенными мечтами…
Мечты-мечты…
Что же я
сделаю с этими триста тридцать три… путешествовать поеду… О! можно будет купить
(или в кредит - не повредит) дирижабль, и кстати, устроить какие-нибудь
эко-прогулки для «уважаемых москвичей и менее уважаемых гостей столицы».
Хорошая идея!
О! Еще одна –
идее-я! Сделать для Петра ужин (обед? завтрак?) и секс «на деньгах». Интересно, как его «потащит»… хотя, таких
«депрессантников» как он может и не
пронять.
Короче, еще
десять минут в ванной… Да, кстати, прикольно будет написать на дирижабле «Мир
моей мечты», ink… Корпорация мечтающих монстров, да…
Клёво, что
есть на свете горячая вода и что вообще все есть. И еще 10 минут лежания в
ванной. Потому что небо яркое, а время движется медленно, наполняя сердце
теплом, талой водой, сандаловым пеплом печали (девицу с запахом сандала любой
полюбит без скандала – масло капаю в кулон, кулон вешаю на шею). Пусть теперь
все сходят с ума, я готова, хи-хи.
Пока я на
кухне, звонит Светка. Болтаем о разном, такое ни к чему не обязывающее
чириканье. Хорошо, что сегодня все есть. И господин Бог в том числе.
Вдруг Светка
спрашивает:
- А что у тебя
с Петром? Какие у вас отношения?
Ну и вопросы с
утра в выходной. Ну и что тут ответить – дружеские?
- Нормальные,
- говорю, - отношения. Деловые и задушевные. Делаю интерьеры под его картины.
За картины отдельные деньги. Вчера одну вот продала. Вместе с проектом.
Светка болтает
дальше. Типа, он ней оказывал знаки внимания, а тут перестал.
- Сексуальные,
в смысле, знаки? – спрашиваю, интересно, что дальше скажет.
- Сексуальные,
- отвечает. М-да, Салтыковка по определению деревня, да и Москва город маленький. Даже не переспать ни
с кем спокойно. Никакой чистой любви. Ну, и не важно. У каждого свои
недостатки, не вешаться же из-за этого утром в выходной. Но сплетни будут
позже. Я девушка скромная, мне славы не надо – ее на хлеб не намажешь, в
постель не положишь. И как теперь с этим быть?
Болтаем
дальше, о своем, о женском. Делюсь своим женским счастьем:
- Мне машинку
посудомоечную купили.
- Ну, как? Все
отмывает?
- Почти.
Лучше, чем я руками. Короче, у меня женское счастье. А были две горки посуды в
двух мойках.
- И у меня –
счастье. Женское.
- И?..
- В Париж.
Еду. С Ним. Не работать, а отдыхать.
- Отдыхать –
не работать, - говорю. Светкин мужик жуткий трудоголик, они вместе в отпуске не
были 3 года, - ноутбук только не бери. Просто забудь в последний момент. И
телефон его выложи.
- Без
сопливых, - смеется, - сегодня у меня печёное – пирожки. Придешь?
- Пирожки –
это хорошо, - дивные Светкины пирожки из дрожжевого теста, мне никогда не
испечь таких, ручки мои не так прилажены. -
Мы сегодня собирались к родителям, боюсь, это затянется.
- Жаль. А
когда сможешь забежать, я по тебе соскучилась?
- И я по тебе.
Созвонимся на неделе?
- Хорошо.
Пока. Целюлю тебя.
- Пока-пока. И
тебя – целюлю. До созвона.
Такое вот утро
выходного дня. Завтрак проходит легко -
какие-то шутки, цитаты из фильмов, мультфильмов, Лиза смеется, Игорь
время от времени смотрит на меня (большего требовать глупо). Редкий миг, когда
моя энергия в равновесии, продлись подольше.
Лиза садится
ко мне на колени – «мамочка, как у тебя на колеях хорошо» - мой котенок.
Игорь чмокает
меня в макушку – «мне с тобой уютно». Кажется, я вообще ни на кого сегодня не
злюсь. Что такое женское счастье? Муж, любовник, да еще и изнасиловали… Муж с
любовником вдвоем, хи-хи. Что-то я сегодня совсем размечталась.
Идем к
родителям в гости. Замечаю монету на асфальте. Оу! пять (прописью: Пять)
рублей! С тех пор, как я знаю Петра, нахожу монеты каждый день. Почему?
- Монетка! –
говорю я, как будто «Приз - в студию!» Выгляжу, наверное, слегка безумной,
подбирая.
-
Монетка-нетка. Ларка, давай сыграем сегодня в «Денежный поток»? – Игорь
говорит.
- Давай.
- А я хочу
«Шрека» смотреть, - Лиза свого не упустит.
- «Как, вы не
убили дракона?» - говорю я, изображая Фиону.
- «Нет,
конечно», - говорит Игорь, изображая Шрека.
- «Да какой вы
рыцарь?», - говорит Лиза
- «Да какой уж
есть!» - говорит «рыцарь».
Безумное
семейство, картина Леонардо/Дали.
- «Шрека» у
бабушки посмотришь, ладно?
Лиза согласна.
А в «Денежный поток» пока проигрываю. Перспективы не вижу, наверное.
Небо синее.
Оно сегодня главное украшение дня – и снег растаял, и листья облетели. Ветер
холодный, но слабый, пахнет севером, в этой стране нет другой стороны. Но день
сегодня абсолютно яркий и время перетекает из прошлого в будущее так спокойно,
так мягко…
Сегодня даже
визит к маме был не так «поучителен», как всегда. Ах, красота, красота… Помогла
ей пропылесосить палас и послушала «последние жалобы» на этот мир.
Пока играем с
Игорем в «Денежный поток», почему-то болтаю про быстрое принятие решений.
(Господи, зачем, я читаю на ночь эти дурацкие НЛПёрские книги? Чтобы глядеть на
мир самыми умными глазами и выпендриваться, когда можно просто молчать?
Выпендреж заразен.)
- Сейчас
договоришься, - любимые слова Игоря
«Обо всем можно договорится». Обо всем, что можно обозначить словами и
обо всем, о чем принято думать. Есть вещи, которые нельзя обозначить словами,
есть вещи, о которых не принято говорить и думать. На работе он заключает
договора на изготовление рекламы. Об этом действительно можно договориться, как
бы ни велика была сумма, - что это ты о решениях?
- Купи мне
Сальвадора Дали «Молодая девственница, развращаемая рогами собственного
целомудрия». Ну, репродукцию. Могу сказать, где она есть.
- В огороде
бузина, в Киеве дядька. Где твоя «Девственница» и где принятие решений?
- Ну, она
принимает решение на какой из рогов… гм… извратиться…
- Хорошо.
Куплю.
- Пусть
решение будет легким, хи-хи…
Опять
проиграла. ГалА играла, Сальвадор работал…
Все-таки,
какой сегодня счастливый день. Кончился. «И ни разу мы не спросим, что ждет нас
впереди…»
Убеждение
Как все
двойственно в женско-мужских отношениях. Как все зыбко, как призрачно.
Уже нагая ее
грудь в моей руке. Я ее изловил. Ласковую. Гибкую. Игривую. «Ты мне нравишься»
- говорит она и смотрит в глаза. С такой хочется убежать из обычной жизни.
Только одна загвоздка: ничего, кроме обычной жизни, не существует. С ней будет
точно такая же (или еще труднее) обычная жизнь. «Ты нравишься мне», - и ее рука
ловит мой член и вместе с ним – мое сердце.
Никогда мне не
было так радостно, я смеялся, как мальчик. Никогда не было так горько при
мысли, что я расстанусь с ней. А я ведь расстанусь с ней. Заноза…
Несколько
встреч, больше сотни маленьких и больших писем. Зачем все это, если все они
исчезнут в серой дымке последующих будней. Потому что она сказала – нет. Она и
раньше так говорила, но не серьезно, а теперь повторяет, как заводная. Потому,
что для наших отношений нет места в ее и в моей жизни. Иди ты… Ни места, ни
времени… А отношения – есть. Или нет? Чувство есть, а отношений нет? Чувство по
силе бешеное. А отношения? Что она и вправду хочет? Не говорит.
Наверное, и
вправду нужно вернутся (свернуться). К себе и размеренной жизни. МУка-мукА. Эти
правила правильной жизни хороши иногда. Иногда – не годятся никуда. Хочу
поцеловать ее. Хотя бы в макушку. Она моя. Говорила – «я не твоя», даже когда я
держал ее на своем члене. Отрава. Своевольный зверек. Бредок собачий сексуальный.
Один и тот же все время. Не избавится.
Она сидит и
пишет, пунктуальная:
Почему это мне
так больно, что я рассталась?
- что он меня
использовал
- что он не
поехал со мною никуда, где мы могли бы переночевать вместе
- что я не так
сильно для него важна
- что мне
теперь хорошо с моим прежним милым милым милым
- что он мне
тоже не так сильно важен
- что мои
чувства для меня не так важны
Почему это,
почему это… по худому кочану, ё…
Потому что я
трахаю тебя лучше, чем все прежние и все последующие, потому что я люблю тебя
так, а не иначе, потому что жизнь становится серой, если тебя вынуть из нее. А у тебя не серой?
приписывает:
- потому что я
надеялась, что с ним возможна новая жизнь.
А, да.
Бессмертная моя смешная вечно молодая тридцатидвухлетняя девочка…
Пишет снова:
давай жить
вместе, снимем квартиру. Несколько месяцев всего.
Снова боль – я
не хочу уходить от своей семьи.
Нет, детка. Не
ерунди.
Короче, поверь
в невероятное – пусть в семье будет такой же бешеный чувственный духовный и
сексуальный вечный и новый акт совокупления… понимания… радости… вечности…
узнавания…
Поверь в
невероятное.
Сколько раз я
видел этот сон? Этот дикий дивный сон, повторяющийся один в один, эпизод в
эпизод, жест в жест, позы и мизансцены… Сколько раз – зная во сне, что это
только сон – я соглашался верить этой иллюзии? Сколько раз, мое дорогое сердце,
я обманывал тебя этим видением?..
Этим диким,
этим дивным видением…
Широко
известная в узких кругах havymetal-дива, выходящая на сцену в
костюме, изображающем женскую вульву. И я – воплощение силы, молодости,
энергии, желания, стремления, дерзости – смотрю на нее, на нее, на ее жесты,
танцы, выходки, игры и заигрывания, на то, что она делает на сцене (каждый раз
это повторяется, я записывал этот сон более десяти раз, но ничего нового не
смог внести в эту стенограмму), я стою в танцполе и смотрю. Я даже слышу ее
пение, неистовство гитар, вибрацию барабанов, металлический гул. Не свожу с нее
глаз. И во сне, зная, что это сон, я различаю смысл слов чужого языка. Песня о
том, что ее эпатаж – только иллюзия. Но что именно иллюзия в этом маскараде? Я
вижу, как крылья-губы ее костюма переливаются в свете софитов и прожекторов. Да
и сон ли это? Так могла бы сверкать настоящая звезда, так могли бы мерцать
настоящие губы…
Закрыв
микрофон ладонью, она наклоняется ко мне:
- Что
смотришь? - ведь это только сон, она может задавать любые глупые вопросы, не
рискуя быть осмеянной. Тем более что она – ТОЛЬКО мой сон. Ее голос и груб, и
глубок, и в то же время – нежен, - нравится, да? – она теребит крылышки своего
умопомрачительного костюма. Ее голова, одетая в эту пидорскую матово
поблескивающую шапочку, похожа на головку клитора, увеличенную,
детализированную, умную, чуткую…
- Хочу увидеть
настоящую… - я мнусь и подбираю слова. Она знает, что я хочу. Она хохочет.
- Громче, -
она протягивает мне микрофон.
- Покажи мне
свою настоящую, - каждый раз в этом эпизоде сна заминка, я не знаю какое именно
слово я произношу. Каждый раз это слово мерцает смыслами, сутями,
оттенками. И я чувствую каждый раз хищный азарт, овладеваю тайной.
Мой голос, усиленный микрофоном, заставляет и без того разгоряченный зал всколыхнуться. Пауза, ожидание зала. Мое ожидание. Она расстегивает свой дивный дикий костюм. Молния – зип-зип, зиг-заг – разнимается. Молния проходит между ног, соединяя половинки костюма; от пояса, через низ туловища, до пояса. Она садится на стул, она расставляет ноги совершенно чудным чудовищным образом: разведя их до предела, она зацепляется каблуками за края сидения, держит свои ноги за щиколотки. Гибкая, дерзкая… Сон, яркий сон… Бритый лобок, нагие губы, налитые желанием. Я не могу этого не видеть: ведь это МОЙ сон…
Несколько
секунд она сидит, не меняя позы, покачиваясь в такт очередной композиции,
потом, довольная своей смелостью, азартом, драйвом, встает, закрывает молнию –
зиг-заг, зип-зип, - все так же грациозно, все так же естественно и дерзко, все
так же в ритм ее танца, в такт ее полнозвучным электрогитарам. Песня на чужом
языке, смысл слов ускользает, только отрывки: «kitten», “kitchen”, “sky”… Какая может быть кухня на ее седьмом небе, в объятиях котенка –
бог весть… Только соло-гитары поют свою чистую злость, только барабаны стучат
свою яркую ярость. В этот момент она поворачивается ко мне, манит.
- Теперь твоя
очередь, - говорит. Я только догадывался, что она попросит что-то в ответ. Но
почему-то я рад ее вызову. И здесь я забываю, каждый раз забываю, увлекшись,
что это сон. Каждый раз во сне я знаю, что это реальность – и Эва, поющая
котенка на небесной кухне и свой иллюзорный эпатаж, и толпа зрителей, и я сам с
моими вызывающими и нелепыми просьбами,
и вой гитар, и гул барабанов. В моей груди горит ровное, нарастающее сладкое
тепло, лучшее чувство, хищное блаженство, львиный рык, радость, покинувшая
пределы смерти.
- Ты точно
хочешь этого?
- Да, -
микрофон усиливает наши голоса.
Зип. Зиг. Это
точно – палочка света. Ствол света, сноп света. В груди моей – солнце. У меня
хватает сил и дерзости подняться на сцену. Пять ступенек. Поднятый флагом
пенис. Сноп света, круг света. Я и Эва в этом круге.
- Отсоси, - я
снимаю эту блестящую матово шапочку с ее головы, волосы падают льняным дождем,
я их накручиваю на руку, тяну вниз. Я знаю, что уже люблю ее, не зная, что
будет дальше. Я не вижу, что по ее щекам текут слезы, смывая тушь, чушь, бред,
ад… Я не вижу, но я знаю, ведь – я хозяин сна… Они текут, текут… Текут, и я
просыпаюсь.
Нет, не всегда
этот сон завершался моим оргазмом, как в тот раз, в тот дикий, дивный первый
раз; с течением лет, зная, что это сон, я стремился узнать и запомнить как
можно больше деталей в этом видении. Я просыпался с радостью в глазах, словно
ее слезы смывали все мои тревоги и огорчения, все мои неудачи и сомнения, все,
что могло замутить ясность моего сердца…
Я никогда не видел ее настоящего лица, только сценический грим. Только сценический Гримм… Я подозреваю, что мне никогда не увидеть его, да это и к лучшему. Ведь это – жизнь, ведь это – смерть. Сколько можно сметь смотреть этот сон, зная и понимая, что это только сон и обманываться иллюзией? Но эта радость в сердце – не иллюзия, это настоящее, это реальность – горячая кровь, быстрый стук, тело, освеженное видением, душа, вновь прояснившая смысл жизни…